[7-11 августа 1907. Москва]

Дорогая, милая, милая Зина,

до какой степени я обрадовался, получив сейчас Ваше письмо. Лежал усталый, разбитый (внешне разбитый), и вдруг подали письмо. Радостно забилось сердце, что есть милые, близкие, настоящие. Непременно выкарабкаюсь в Париж этой зимой. Думаю, это возможно двумя комбинациями. Если я прочно водворюсь в газете, я поеду в виде корреспондента из "Парижа". Я тут только что прочно водворился было в газете "Накануне" (бывший "Новый Путь"). Написал фельетон о Жоресе; они пришли в восторг и тут же напечатали. Написал продолжение фельетона; им еще более понравилось; просили работать много и писать часто, да газету извели штрафы; она погибла. Предлагали писать в "Столичном утре", но это -- газета весьма низкого сорта; предлагали в "Голосе Москвы"; но это -- октябристы. Теперь остаются две комбинации. С сентября выйдет газета "Солнце" (левых кадетов); там предлагают писать о чем угодно и что угодно. Кроме того: быть может, Соколов будет редактировать газету (еще не выяснено); он обещал заработок на 150 рублей в месяц. Жду. Это одна из моих надежд (увы, горьких: ибо разве приятно быть прикованным к газете?).

Другая моя комбинация заключается в том, что я постараюсь продать кусок земли на Кавказе (у берега моря); Соколов обещал содействовать. А то теперь, когда выяснилось, что больше жить с мамой не могу, а что заработок в месяц могу иметь не более 25-30 рублей, приходится прямо чуть ли не голодать. Знаете ли -- теперь, когда мама была на водах, и я жил с конца июня в Москве, мне приходилось по 5-ти дней сидеть без обеда. А все это не способствует уравновешенности. Вопрос о продаже земли на Кавказе вероятно затянется, и если я получу возможность жить на вырученные деньги и знать, что голодать я не буду, я всецело уйду в работу (масса литературных планов); а то теперь все как-то нервно, скучно, тягостно, унизительно. Тогда я сейчас же перееду к Вам заграницу.

А пока придется жить в Москве1.

Вы спрашиваете про Любу. Зина, к Любе у меня отношение серьезное, как жизнь и смерть, но больше я не в состоянии ее оправдывать, не в состоянии никак искать к ней путей. Пусть сама ищет. И я еще не знаю, прощу ли ее. Я послал ей последнее письмо ласковое; получил в ответ "слепое" письмо с обвинением меня во лжи и с требованием изменить отношение к Саше. В ответ на это я дал ей формулу отношения моего к Саше (идиот, негодяй или ребенок: последнее мало вероятно; следовательно?). На том все и оборвалось. После же статьи его о "реалистах" в "Золотом Руне" (статьи, которую он читал предварительно Л.Андрееву и за которую его наградили вступлением в "Знание") я ему написал, что освобождаю его от допроса, которому хотел его подвергнуть, ибо рассматриваю его статью, как "Прошение", и стало быть все мне ясно и лучше уж нам никогда не встречаться, потому что руку-то я ему подать, пожалуй и подам, да что толку? Всего этого я не мог не написать: если угодно Любе после всего этого искать путей ко мне (вероятно она все между нами забыла: у глухих людей так всегда), я жду ее в том, что вечно; но сам больше не двинусь ей навстречу никогда, никогда. Я вырезал 9/10 своей души, пораженные гангреной, осталась 1/10 прежней души, но души. С этим остатком прежнего я могу жить без Любы. Вот и все. Я сделал с собой опыт: приехал в Москву и не был в Петербурге. Месяц потом жил рядом с Любой, и не искал путей к ней (жил с 20 мая до 25 июня под Крюковым, а она около Подсолнечной). Раз 20 я думал, что поеду увидеться с ней, и всегда говорил себе: "можешь всегда поехать, попробуй на этот раз овладеть собой". И овладевал. И знаю, что могу теперь года ее ждать, года ее не видать. Никогда не забуду, но и не буду искать с ней встречи2.

Зина, все, что Вы пишете в "Весах", мне очень дорого. "Мы и они" прямо обожгло меня. Это хорошо, что Вы здесь пишете. "Весы" определенно решили начать сызнова тот путь, который приходилось преодолевать, когда не было вокруг соборного гама "модерна". Мы говорили с Брюсовым не раз откровенно и Серьезно, что больше нельзя давать спуска хулиганству "модерна" и всякой профанации. Теперь к "Весам" стоит близко мой друг Эллис. Мы втроем часто видимся. "Весы" мне близки, как единственный журнал, серьезно озабоченный тем, чтобы не предавать культуру. Брюсов идет даже на то, что В.Иванов и Блок выйдут из "Весов". Очень рассчитывает на Вас, горюет, что "Весы" -- карликовый журнал; хотелось бы параллельного органа, где можно было бы больше (по размеру) высказываться. Вообще здесь в Москве Брюсов и Эллис единственные сейчас люди, с которыми можно поговорить. У нас с Брюсовым отношения прочные и честные, хотя, конечно, во многом мы друг перед другом с опущенными забралами. Но сходимся на одном: искоренить гам модернизма надо с неумолимой жестокостью; и это есть почва нашего соглашения в "Весах"3. Я счел вполне возможным ближе подойти к этому журналу на том основании, что "Весы", оставаясь органом индивидуализма, вовсе не предрешают вопроса о преодолении индивидуализма. За искусством открывается еще нечто, соборность возможно, но не следует указывать того, другого, третьего. Скоро мы составим коллективную программу (из меня в нее войдут вероятно оговорки к индивидуализму: индивидуализм, как тактический прием замахнуться от соборного хулиганства; если на поверхности литературного "модерна" гам соборного индивидуализма и "333" объятия4, то уж лучше тактически лозунг "назад к индивидуализму"; лучше вернуть паровоз на станцию и опять пустить в пространство далей, но на других рельсах. В этом пункте мы с Брюсовым вполне согласны).

Теперь о "Руне", С "Руном" у меня война. Еще в апреле я вышел из состава сотрудников. Потом Рябушинский просил меня вернуться. Я ответил ему письмом, что пока он Редактор, путного из "Руна" ничего не выйдет. Потом Метнер написал против меня статью. Я ответил письмом в Редакцию. Письмо отказались напечатать; поставили условием, чтобы я вернулся в состав сотрудников. Я им выдвинул ряд условий, в числе которых было 1) чтобы журнал не опирался на мистических анархистов 2) чтобы Рябушинский дал конституцию. Мне ответили скверным, обидным письмом. Все это сопровождалось всякого рода гнусностями. Наконец я напечатал протестующее письмо в газетах. Вероятно это письмо будет лозунгом ухода Брюсова (он мне обещал, что в случае предания гласности моего письма, он демонстративно уйдет из "Руна"), Теперь "Руно" -- разлагающийся труп, заражающий воздух. Там процветает идиотизм Рябушинского вкупе с хамским кретинизмом некоего "Тастевена" (заведующий литературным отделом), который мне сознался, после того, как я нецензурными словами изругал при нем заметку Эмпирика против Вас, что ее писал он. Тут мне и стало грустно, что Дима пишет в "Руне", где заведующий литературным] отделом (в сущности редактор) Вас ругает. Последний No "Руна" -- есть уже прямо вонь, где В.Иванов кувыркается, Блок холопствует перед "Знанием", С.Маковский разводит художественное безэ, а Эмпирик Вас ругает. Теперь "Руно" всецело опирается на Блока, Иванова, Городецкого. Вероятно, вернется туда Чулков5.

Теперь строится баррикада в Москве. Есть возможность полагать, что к зиме в Москве образуется нечто устойчивое в противовес Петербургу. Дело в том, что "Весы" сейчас наиболее ходко идут, к ним прислушиваются и их начинают чтить даже московские газеты. С осени начинает функционировать наш "Кружок свободной эстетики" 6, который еще будучи нелегальным (собирались в помещении "Худ[ ожественного] Кружка"), успел заинтересовать культурную часть Москвы. (Это -- собрание поэтов, художников, музыкантов, меценатов и т.д.). Ввиду того, что ближайшее участие в литературной секции принимают там Брюсов, Эллис, я, мы надеемся организовать из кружка клуб "Весов", привлечь газетчиков, сочувствующих "Весам" и развить наступательные действия (некоторые газеты подхватят) против Петербурга, что в связи с лекциями Брюсова, моими, Эллиса (нас публика начинает серьезно слушать, особенно Брюсова) создаст из Москвы действительную оппозицию Петербургу. Все это еще "не о том", но на безрыбье и рак -- рыба. И пока еще свет истинной соборности далек от масс, хорошо по крайней мере быть рыцарями "хорошего тона",

Зина, милая, видите, как растянулось письмо, и все о внешнем. Потому о внешнем, что в Главном я с Вами, улыбаюсь Вам, молюсь Вам, люблю Вас всех -- Диму, Дмитрия Сергеевича. Пишите. Я буду отвечать. А если Вам не захочется писать, пойму. Христос с Вами, мои родные, близкие. Не оставьте меня. Молитесь за меня.