Для Мережковских, Философова, Белого, С.Соловьева, Эллиса, Брюсова -- все это было неприемлемо. Радикализм "петербуржцев" и их культурный нигилизм сталкивались с апологией культурных традиций у "москвичей". Ориентация на "общественность" расценивалась ими как политическое доктринерство, как возврат к социальной беллетристике прошлого столетия, убившей искусство. И уж вовсе отталкивало восприятие "мистического анархизма" на массовом, обывательском уровне. Белый негодовал, вернувшись в Россию весной 1907 г.:
/.../"неизреченность" вводилась в салон; а анархия становилась свержением штанов под девизами "нового" культа; этого Чулков не желал; но писал неумно; вот "плоды" -- лесбианская повесть Зиновьевой-Аннибал и педерастические стихи Кузмина; они вместе с программной лирикой Вячеслава Иванова о "333" объятиях брались слишком просто в эротическом, плясовом, огарочном бреде; "оргиазм" В.Иванова на языке желтой прессы понимался упрощенно: "свальным грехом", почтенный же оргиаст лишь хитренько помалкивал: "Понимайте, как знаете!" /.../ "башня" Иванова, в передаче сплетников, сходила в уличное хулиганство. {А.Белый. МЕЖДУ ДВУХ РЕВОЛЮЦИЙ. Изд. писателей в Ленинграде, 1934, с.197-198.}
В качестве противоядия "Весы" выдвигали защиту культуры, жесткое следование классической эстетике символизма, ориентацию на западные модели и возврат к определенной элитарности искусства, которое не может проституировать себя на площади. Белый был еще радикальней:
В противовес левым заскокам символистов я требовал суженья задач до специальных исследований -- в области морфологии, стиховеденья и лингвистики. {А.Белый. МЕЖДУ ДВУХ РЕВОЛЮЦИЙ, с.217.}
Такая программа неизбежно вызывала ответную реакцию: "петербуржцы", обвиненные в литературном хулиганстве и нигилизме, клеймили своих противников -- "субъективистами", "реакционерами", "охранителями", "мертвецами".
Полемика 1907 года, развернувшаяся уже на страницах трех символистских журналов ("Весы", "Золотое руно", "Перевал") и нескольких газет, -- была тем ожесточеннее, что во многих случаях подогревалась, а иногда и вовсе определялась личными обидами, соображениями тактики, борьбой за влияние на русском поэтическом Парнасе, персональными амбициями (см. Примечания).
К 1908 году спор постепенно теряет остроту, искусственность его становится все очевиднее самим участникам, а внутри каждого лагеря начинается развал. Еще летом-осенью 1907 г. Блок и Иванов публично отвергли и мистический анархизм, и соборный индивидуализм, и прочие "измы", за которые так недавно ломались копья. Охладевают к полемике и "москвичи". С.Соловьев все откровеннее поворачивает к традиционному христианству, церкви, богословию. Издание "Весов" и война против всех начинают надоедать Брюсову. Его отношения с Белым портятся с каждым месяцем все сильнее.
Бой за чистоту символизма не приносит ни победы, ни удовлетворения и самому Белому -- лишь горький осадок да синяки. Остается считать раны и подводить итоги. Отношения с Блоками порваны, растет раздражение против Брюсова, даже недавняя близость с Эллисом уходит в небытие. Впоследствии 1908 год Белый назовет "сплошной черной ямой". Летом в Россию возвращаются Мережковские, но и здесь все расклеилось. Былая дружба рассыпается на глазах, исчезает взаимопонимание, а "религиозная интимная община" представляется теперь лишь замкнутой мертвой сектой. В конце 1908 г. Белый окончательно уходит из "коммуны"...
* * *
Письмо представляет собой 4 густо исписанных страницы большого формата (22x35,5 см) со множеством дополнений и вставок. Печатается по новой орфографии, пунктуация оригинала сохранена. Подчеркнутые слова выделены курсивом. Оригинал текста хранится в частном парижском архиве А.Я. Полонского. Публикуется с любезного разрешения владельца.