Того, кто наде-ежды не знал...
И се-ердце-е уто-онет в васто-о-орге-е
При виде... тебя...
Я объяснял ему, что любил мою бледно-голубую красавицу, что любовь моя была такая чистая и такая сильная, что она вырастала выше мира, была нежнее вздоха эоловой арфы. Но я не умел применить мою любовь к делу v/, я не знал, что с ней делать... А она вырастала до Вечности... И уже во всем я видел ее -- мою бледно-голубую красавицу... Она преображала меня всего, но я не знал, к чему я преображался, [во что]...
Я объяснял ему, что "она" не любила меня, что и я не любил ее... Что я люблю только его, двойника, -- себя самого, потому что "я" -- один в мире и "сам" составляю мир...
Я не помню, что я говорил... и что было вообще в этот вечер, потому что я был пьян, помню только, что мне "все" открылось [и уже не было тайн от меня...] Точно сквозь сон припоминаю, как мы стояли с двойником на балконе над заснувшей улицей... Над домами кротко светили розовые, зоревые огоньки, а на бледно-голубом была "ее" улыбка, "ее" вечная ласка, не то вопрос, не то признание...
Кротко горела серебристая звездочка... И розы на двойнике, Бог весть откуда взявшиеся, были снежно-серебристые, а на голове мерцал ослепительный венок красных неведомых цветов... чуть-чуть страшных...
Я спросил его, что это за цветы, и он мне ответил, что это цветы кактуса.
Он стоял на вечерней зоре над спящим городом, простирал свои руки зоре и смеялся на "ее" привет... Он "тоже" любил ее... Он был то же, что и я... значит, и я... значит, и я любил?..
Она думала о нас... Обо мне или о моем двойнике... Вернее, о моем двойнике, обитающем в Вечности... Но думала не она, а ее двойник, обитающий в Вечности... Ее синие очи были грустны и сияли бледно-голубой бесконечностью... Она смотрела немного удивленно, полусмеясь... Оттого-то выступили такие чистые зори у горизонта, а ее гнев убегал синевато-черным одиноким дымовым клочком...