[Все эти записки я записал теперь, после длинного ряда годов, когда уже я успокоился и разобрался... Я нарочно написал их в таком тоне, как будто все это только сейчас произошло со мной... Мне хотелось поточнее <?> передать мои чувства, а так как я не литератор, то и вышло это совсем неудачно.]
Я два года провел в сумасшедшем доме и [окончательно] выздоровел, по мнению врачей... Все, что произошло со мной перед окончательным моим помешательством, было сочтено моими врачами за начало безумия, и я не настаиваю... Мне только кажется, что в этом все было кстати, и я продолжаю верить в "нее" и в существование двойника, и мне по-прежнему понятны мои безумные чувства... Только я это таю в себе и сам вслух признаю безумцем того, кто расскажет мне нечто подобное... Об этом не говорят вслух. Что-то было кстати во всем этом, а чем это было, безумием или нет, это уже не мое дело, а дело врачей... Пусть приставляют этикетки к моему прошлому, мне все равно...
Теперь я солиден и сериозен... Меня называют черствым педантом, не способным понять тонкие ощущения, слишком здоровым... Но если бы они знали тот психологический опыт, который я прошел, вероятно, они изменили бы свое мнение об этом полном лысом чиновнике, всегда молчаливом и требовательном... Если бы я сделался писателем, то критика назвала бы меня больным декадентом; если же критиком, то никто бы не мог превзойти меня в остроумии, с которым бы я вышучивал болезненные течения в литературе... Но я не писатель, не критик, а действительный статский советник; хотя мне всего сорок лет, но уже я получил ленту Станислава и мне предсказывают блестящую карьеру...
Часто в свободное от занятий время мне вспоминается мое прошлое, особенно те критические дни, когда я сходил с ума... из любви... И я с особенным чувством нравственного удовлетворения вспоминаю тот вечер, когда мой двойник разрешил мои недоумения относительно любви к "ней "... Это не была земная любовь, я не любил "ее", но ту, которая мерещилась за ней, "ее идеал", скажут другие, "ее двойник", скажу я... Тогда я это не сознавал и не знал, что мне делать с моим совершенно особенным чувством; я это впервые сознал в ту роковую для меня ночь, в которую я сошел с ума... С тех пор я успокоился... Я и теперь люблю "ее" -- этой особенной любовью, не "ее", но люблю в ней Вечность... Я и теперь вижу ее в закатных зорях и в небесной глубине, но теперь мое чувство спокойно, тихо и радостно... Я выработал себе отношение ко "всему этому"... А прежде и мысли мои были запутанные, и сам я болезненно мыслил, и все разрешалось так просто... Но в этой простоте было много нового, потому что и любовь "эта" для меня была новая, и вот только в болезненном бреду я сразу разрешил все это... Во всяком случае, я благословляю мои прошлые мучения, я благословляю на мучения и тех, кто еще и сейчас мучается, потому что всякое мучение умного человека возникает из несознанной, новой истины, простой, как все истины... Но повторяю, я сочувствую только в душе... В болезни она посещала меня, и мысль об этих посещениях наполняет мое сердце сладкой истомой даже и теперь, когда я знаком с ней и бываю у нее... Она -- уже почтенная дама, сильно занятая благотворительностью, но разве лета играют тут роль...
Мы никогда не говорили друг другу о моих чувствах к ней, но она их знает, я это чувствую, и в наших отношениях есть много тихой (?) грусти с оттенком слишком нежного сочувствия, пожалуй, влюбленности...
Но этого, конечно, никто не знает из окружающих нас лиц, и в моей любви к ней, [новой любви, грядущей в мир,] я нахожу единственное утешение в жизни...
Иногда по праздникам ко мне приезжает из Чудова монастыря6 отец Сергий, иеромонах7, и мы беседуем друг с другом, и я уже ничего не имею против него, как раньше, когда он еще, только что недавно став христианином, везде отыскивал ужасы и видел чертей; это вытекало из несовершенного понимания христианства, а также из слишком большой неуверенности в себе и своих силах... В нем тоже протекал мучительный процесс, и его тоже озарило что-то, о чем он не любит говорить, но дает понять, что что-то было... Он поступил в монастырь. Он стал прост и ясен... В его спокойных глазах я замечаю налет чего-то близкого и знакомого мне... Когда он смотрит на зорю, то мне кажется, он видит "ее" (я не умею выразиться, что он видит; все это неописуемо словами)... Мы близки по настроению... Но в монастыре он строг и суров (как и я с подчиненными мои<ми> людьми, от которых я требую порядка); его считают ревнителем православия... Говорят даже, что он тайно носит вериги... Не думаю, чтобы это была правда, а впрочем, все возможно...
Теперь весна... Распускается сирень, и я вспоминаю о прошлом... Мое будущее ясно и тихо... Я доволен... Недавно мы были с "ней "в одном обществе... "Она" так же дорога мне, так же полны ею весенние бледно-апельсинные закаты... и ароматы цветов... Мы сидели в одной комнате и не приняли участия в разговоре... Разговор был интересен, и мы слушали с вниманием...
Где-то в соседней комнате раздавалось знакомое мне пение...
Нежда-анна-аю чудной звездой