И прогнав его, я долго стоял на балконе, обвеваемый ветерком, и, с нахмуренными глазами, проклиная гнилых людей, все заражающих своим скептицизмом... А уже бледно-голубая лазурь казалась мне такой, как всегда, и я уже не видел в ней "ее"улыбки, "ее"ласки, "ее"прощения...
День разгорался... Тихо таяла в небе голова Козерога, к которому теперь примчалось и туловище в виде косматого (нрзб.) обрывка, соединившегося с головой... Знакомый ночной сторож, видя меня одиноко стоявшим на балконе, снял шапку и кричал мне снизу: "Долго не изволите ложиться спать, барин"...
Боже сил, помоги мне выбросить из головы все, потому что ничего нет, и мы наполняем окружающее своими хилыми выдумками!.. Она никогда не любила меня и даже, быть может, не знала, что именно "л" ей пишу эти письма...
А уже восходящее солнце, играя жаром, говорило о новом дне, таком же, как и вчера, с теми же мучениями, [как вчера]...
Боже, помоги мне забыть все, потому что мне теперь ничего не нужно и я никому не нужен.
* * *
Белым деньком, весь изнывая от жара, я сидел на смятой постели, подперев худою рукой унывающий лик свой... Я не думал... Думы не развлекали... Это было бездумное считание минут, тупое равнодушие... Я выкинул "ее" из головы... Что она мне... Я сам по себе...
Месяцев семь тому назад она благосклонно взглянула на меня, и я вообразил невесть что... Я и не любил ее, вовсе не любил... Мне нравилось играть в новую для меня игрушку... Мне было приятно казаться влюбленным перед самим собою... Это намекало мне на мою жизненность, которую я давно потерял в безднах декадентства и эстетизма...
Я не любил ее...
И сидел я белым деньком, изнывая от жара, поедая апельсины, пахнущие весной, сдирая с них зорю...