И думал я о том, что я -- нумен, глядящий на мир и отражающийся в зеркале, где принимал вид первопричины... И каждый из людей отражался первопричиной... И людей было много, и они были разные, а первая причина одна и та же... И я удивлялся, как это могло быть... И меня продувал сквозняк, протекающий в одно окно и вытекающий из другого... И я вспомнил двойника, который только и мог быть первопричиной. И я удивлялся, как это я мог бояться его, черты лица его прекрасны, он вечен, он все знает... "О двойник, только ты можешь развеселить меня", -- кричал я [и] вскакивал со смятой постели белым деньком, бросался к запертой двери и мучительно ждал, боясь и ликуя (?) бредом... Но за дверью никого не было, и я отправлялся к себе в комнату очищать апельсин...
* * *
И был вечер... И я пошел в гости... Дома -- людские кладбища, в которых водилось безумие и всякая иная мерзость, -- мрачно остывали, сверкая оконными стеклами. Мимо меня проходили оборванные нумены с такою только оболочкой, что не могли прорваться из себя... И я знал, что между каждыми двумя нуменами -- бесконечная пропасть, и ужас охватывал меня от сознания, что все мы так удалены друг от друга, и я удивлялся, как мы еще понимаем наши речи...
В гостях я не показывал свои страшные мысли, но был весел, как никогда... Молодые девицы хохотали до упаду от моих шуток, и видевший меня в первый раз невольно должен был думать: "Какой милый, веселый молодой человек... Какое у него здоровое веселье в наш нервный век... А речи его, когда он не смеется, степенны и сериозны..." Мы веселились на славу, а на дворе был сон (?), и в открытые окна смотрело на нас темно-синее небо с зорей на горизонте, золотые звезды и шелестящие купы деревьев... Тогда молодой музыкант сел аккомпанировать, а одна из девиц запела, и мы все сразу почувствовали роковое, неизбежное и тем не менее скрытое до времени в глубине души -- вечное возвращение двойника... В саду шелестели деревья... Их шелест был слышен между медленными аккордами аккомпанемента...
И ночи, и дни примелькались,
Как дольные тени волхву...
В безжизненном мире живу...
Живыми лишь думы остались3...
И мы сидели тут, нумены, с безднами, горящими в наших глазницах, не устремленными друг на друга... И был один из примелькавшихся вечеров, а из окна шумели деревья, и мы видели движенье их вершин на темно-голубом небе с зорей внизу...
И нет никого на земле