Это меня поразило, и страшная догадка шевельнулась в глубине, не дорастая до сознания.
Мы играли в горелки... Бегали друг за другом, ловя, -- нумены, отделенные друг от друга миллионами верст... Тщетен был наш бег друг за другом: между нами была вечность... Больше всех бегал и ликовал я, в желтом пальто и с крючковатой палкой, и на меня смотрел сидевший на лавочке молодой человек [в желтом пальто и с крючковатой палкой]... И мне было в одно и то же время и страшно, и весело... Я уже догадывался кой о чем в каком-то пьяном восторге и вдруг, расшалившись, побежал к сидевшему в тени и на весь двор крикнул: "Приходите завтра ко мне"... И сидевший в желтом пальто и с крючковатой палкой испуганно вскочил с лавочки и поспешно удалился со двора... Я успел заметить лишь его бледные волосы, белокурые усы да испуганный взгляд, который он бросил на меня, одетого в желтое пальто и с крючковатой палкой... А когда меня обступили девицы и говорили мне полусерьезно, что это я сделал, я ответил, шутя: "Да ведь я пригласил только самого себя..."
И все мы смеялись...
И я возвращался в каком-то тупом забытьи, с сознанием, что нет ничего и никого, кроме меня... Я проходил мимо дома, где жила "она", но я не горевал... Ведь и ее не "было", а если бы она и существовала, то она не была бы такая, какой я ее представлял себе... Был только я да мой двойник. А над домом, где она обитала, горел рассвет и небо было бледно-голубое, с налетами розового шелка, а из-за крыши дома торчал тонкий, ущербный месяц, красный и печальный... И я напевал вполголоса, помахивая крючковатой палкой:
И нет никого на земле
С ласкающим горестным взглядом,
Кто б в этой томительной мгле
Томился и мучился рядом,
А у потухшего фонаря старик прохожий, молча смотревший на меня, казалось, проливал из глаз потоки жалости и скорби, но разве это касалось меня... Я продолжал напевать:
Часы неизменно бегут,