Со словом: " Истина выше царя " он ушел в смерть. А подошел к царю с первоначальный окончанием "Пророка". " Восстань... пророк России ". Уходя, -- он даже восстать не мог: как восстать, когда и восстание бросило б тень на Наталью Николаевну: "сплетни" бы подтвердились; до получения памфлета о "рогах", составленного так, что "рога" кивали на дворсц, он мог молчать; но, может быть, -- даже и уже "восстать" не мог; слишком поздно; возможная молва, как знать, могла бы шушукать о причинах "восстания"; а этого Пушкин допустить не мог ( таков он был ); " либералы " могли шушукаться с негодованием насчет режима в безопасных гостиных; декабристы могли хоть восстать; он же не мог; ни шушукаться с либералами, ни восставать с декабристами, ни " стремглав " бежать с женой и детьми из проклятого города: не пускали; и еще неизвестно, -- почему не пускали, хотя известно, почему завели его насильно в Аничков дворец, насильно приблизили -- к " тому ", уже в силу своей ситуации постылому, которого даже убить нельзя было без потери... чести жены (так было для Пушкина).
Что Пушкин знал о подлинной охоте видеть "Пушкина" при дворе явствует из его сообщения Нащокину о том, что Николай, как последний офицеришка волочится за его женой, и каждый день проезжает мимо окон его дома, -- вот так подлинное " Что ж это?.. Где же дом? " Это уже не живописание, а автобиография, об'ясняющая перемещение " бедного пииты " в дом сумасшедшего, а сумасшедшею... под маску " пииты Хвостова ". ("Красуйся, град Петров, и стой").
В дни работы над "Медным Всадником" он пишет жене: " Не кокетничай с царем " (11 окт. 33 года). Кокетничать с царем -- шутить с тигром: об ясняется тяжелое состояние его в Болдине; 21 октября 33 года он пишет жене: "А вчера такое горе взяло!" И тут же: "Кокетничать не мешаю, но требую... беспорочности поведения, которое относится... не к тону, а к чему-то еще важнейшему" (33 г.)... И тут же: " Хандра грызла меня ". Вспомним: в 1848 году, через 11 лет после смерти поэта, Николай для чего-то говорит Корфу о том, как он, " ухаживатель " читая де уроки нравственности Пушкиной и как де потом умиленный Пушкин его благодарил; Николай де спросил Пушкина: "Разве ты мог ожидать от меня другого?" Вероятно -- мог, коли писал и о кокетничаньи жены, и об " волоченьях " царя. Пушкин де ответил с простодушной искренностью: "Государь... я и вас самих подозревал в ухаживаниях за моей женой".
Как можно опираться на двояко-зыбкий источник: Корф де говорил, что Николай де сказал. А если и сказал -- так ясно с какой целью: отвести, может быть, пето бывшие шопоты, ставящие царя в позу подлинною убийцы: " национализация " Пушкина стала фактом; и стало-быть: надо было себя выгораживать перед историей: Николай любил позы; и умел "позировать".
Но эта "поза" лишь омрачняет ясность " чистой воды ".
Поэтому, -- как-то особенно задумываешься над строками Пушкина к жене: "И про тебя, душа моя, идут кой-какие толки, которые не вполне доходят до меня, потому что мужья последние узнают...; ты кого-то довела до такого отчаяния своим кокетством и жестокостью, что он завел себе в утешение гарем из театральных воспитанниц..." (5 мая, 36 года)... Все тут энигматично; во-первых: " Мужья узнают последние ", а между тем: все о Дантесе Пушкин знал раньше; и жена Пушкина знала, что Пушкин -- знает; при чем же " кое-какие толки " и " узнают последние "? Во-вторых: Дантес, бережливый и лично небогатый молодой человек, при том безумно влюбленный в Пушкину, не мог заводить никаких "гаремов" из " театральных воспитанниц "; с ним было проще: он заразился сифилисом; и, стало быть, -- известно где; ни о каких гаремах речи не может быть; но о " воспитанницах " мы знаем по мемуарам о Николае I; он был одновременно: и покровителей " воспитанниц "; иногда же выступал и в роли гаремного " паши ".
И тут же вплетены в письмо слова о кавалергарде Савельеве, влюбленной в Полетику, о пощечине и т. д. Это могло быть и иносказанием, и так просто, о " кавалергардах "; тема Дантеса, вплетенная в тему " гаремосодержателя ".-- обычный прием Пушкина двусмыслить; а двусмыслить надо было; и очень: письма вскрывали.
О "кавалергарде" не очень беспокоился Пушкин -- том именно, которого хорошо знал за два года до " кое-каких слухов "; именно: в 34 году он пишет: "Конечно я не стану беспокоиться..., если ты три сряду провальсируешь с кавалергардом". " Кавалергард " -- Дантес, и тут же: " Из этого не следует, что я равнодушен и не ревнив " (34 г.)... Волнения выступали в Пушкине вот по какому поводу: он просит жену не просить о помещении сестер жены во дворец: "Ты слишком хороша, мой ангел, чтобы пускаться в просительницы. Погоди: овдовеешь, постареешь, -- тогда, пожалуй" (34 г.)... Просьба жены очевидно относилась к другому " кавалергарду ", а не к Дантесу; "Тот" -- мог иметь гаремы; и тут же вопль о том, что "в деревню бы", и опять о "том", что "тот" привык к г.... и т. д. (34 г.).
На те же странные размышления наводит вполне смутное беспокойство о письмах; если их распечатывает почта, то это ее дело, но...: "Смотри, женка, надеюсь, что ты моих писем списывать не даешь... Но если ты виновата, так мне это было бы больно...; никто не должен быть принят в нашу спальню..." И тут же: "подать в отставку, но удрать в Болдино... Неприятна зависимость" (18 мая 34 г.); а через полтора месяца -- просьба об отставке; и непонятная " трагедия ": царь -- в трагической и одновременно угрожающей позе, после чего: "Я струхнул... А ты и рада... И упоминание о близкой смерти и шутовских похоронах.
Все эти двусмысленные неясности приобретают ужасный, трагический смысл в свете последних биографических расследований о поэте: ужасная пора, ужасый день, ужасная мгла, ужасный " он "; даже нельзя было вместе с Евгением воскликнуть: "Где же дом?" Можно было лишь иронизировать, " зубы стиснув, пальцы сжав "; оставалось дать дикому крику излиться в безумии; и Пушкин пишет свое: " Не дай мне Бог сойти с ума " одновременно со "Всадником"; там сумасшедший "он", Евгений; здесь у грани безумия стоит: "Я, Пушкин". Пушкин перечисляет все те же пытки, которым подвергся Евгений; ни тут есть пытка цепи, которой не знал Евгений, и которую знал Пушкин: