Песня еще звучала, но слов нельзя было разобрать. "А-а-а-а-е... аа-рилии", - и явственный такой в сыром в воздухе одиноко возвысился голос; "жии-ниих ни-приятный каа-кой... наапраснаа ди-виицуу сгубии-иилии", - окончательно замерло за перелеском...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Уже темнеет; в сумраке заскрипели колеса; кто-то как гаркнет там лошади: "Тпру!"
- Откуда? - рассеянно бросает Дарьяльский в стволистую тьму.
- Да аттелева: из ентава самаго места, - раздается из тьмы.
- А что у вас там?
- А у нас там степа...
Колеса опять заскрипели; Дарьяльский идет в синеющую тьму.
УСПОКОЕНИЕ
Завечерело; а все еще она стояла на балконе и смотрела туда, где красная полчаса назад на дороге мелькала рубашка Петра вплоть до того места, откуда он прощался с любимым прошлым; и уже он давно попрощался с прошлым, а еще она все стояла, все глядела туда, где прощался он с прошлым; и оттуда, из-за лесу, Целебеево ей подало голос жалобной песней и стоном гармоники: "Ниивеста была в беелаам платьи; букет был приколат из рос... Ана на свитое Распятья тасклива глядела сквозь слес..."