В день 25-летия со дня возникновения
к<нигоиздательст>ва "Скорпион"
Дорогой и глубокоуважаемый Сергей Александрович, позвольте мне в радостный для меня день, посвященный К<нигоиздательст>ву "Скорпион", приветствовать Вас, как основателя и редактора-издателя "Скорпиона", оставившего такой большой и светлый след в моей душе, а также позвольте мне, одному из сотрудников "Скорпиона", родившемуся в литературу под знаком "Скорпиона" и "Весов", пожелать Вам долгой и плодотворной деятельности.
Озираясь назад и пропуская перед собой истекшее 25-летие, останавливаешься с изумлением перед потоком свершений, событий и достижений в области русской литературы; и кажется, что протекло не 25 лет, а 125 лет; до начала столетия, в конце прошлого века несмотря на отдельные имена деятелей в сфере литературы, общее русло ее все более и более становилось мелким и скудным; действовал еще Толстой, Чехов; восходили звезды Горького и Леонида Андреева; уже писал Вересаев; но -- литературной среды -- не было; литературные вкусы даже передовых критиков показывали низкий уровень, не говоря об уровне вкусов среднего интеллигента; либеральная и изживающая себя народническая критика разжевывала общие места некогда славной стаи передовых борцов критической мысли, уже усвоенные предшествующим поколением; и в них дожевывала себя; все то, что выходило из рамок либеральной и мелкобуржуазной идеологии, оказывалось за пределом критических горизонтов и вместе с тем за пределом понимания среднего читателя, воспитывавшегося в строгом повиновении у отживающих авторитетов того времени; заканчивался период полувекового падения литературных вкусов; суживался все более круг критикой дозволенного чтения; вне этого круга оказывалось и наше лучшее прошлое, и наше лучшее настоящее; Литературно-Театральный Комитет забраковывал пьесы Чехова; имена Ибсена, Ницше встречались с неукоснительным подозрением; Гамсуна называли "пьяным дикарем" и целая фаланга западно-европейских имен, как среди тогдашней молодежи, так и среди "стариков", русскою критикою отставлялась от русского читателя.
Тот же период средневековья распространился во взгляде на поэзию; русская поэзия измерялась окружностью, радиусами которой были Лермонтов, Некрасов, А. Толстой и Надсон; даже гений Пушкина оказывался в иных отношениях под негласным запретом; с равнодушным почтением отдавалось ему должное; и скорей проходили к Надсону; Тютчева, Баратынского, Фета, Языкова, Дельвига просто не знали и не хотели знать вне сферы немногих кружков знатоков и ценителей русской поэзии; культура стихотворной строки, <если> оценивать ее масштабом начала 19 столетия или масштабом нашего времени, была ниже всякого допустимого уровня; и хотя были мастера формы и среди "стариков" (как-то Случевский, Вл. Соловьев), и среди "новых" (Сологуб, Бальмонт, Гиппиус, начинающий Брюсов, [Вл. Соловьев и др.]), -- отмечались таланты Леонидов Афанасьевых, Щепкиной-Куперник и Аполлона Коринфского.
В результате сужения кругозора водворилась среди интеллигентной читательской массы, руководимой "стариками", полная атрофия вкуса и понимания, в чем заключается писательское мастерство; водворилось полное пренебрежение к поэзии, как отжившему, никому не нужному искусству.
И вдруг -- в начале века быстрое начало поворота во вкусах, оценке и понимания художества, как особого рода науки и мастерства.
В русской литературе забил живой источник творчества; русскому читателю открылись подлинные горизонты ему современной западной литературы, а не подставные декорации "современности" вместо современности; Ибсен, Гамсун, д'Аннунцио, Стриндберг, Уайльд, Метерлинк, Пшибышевский, Ван-Лерберг, Верлен, Верхарн, А. де Ренье, Вилье де Лиль Адан, Уольт Уитман, Бодлер, Рильке, Гофмансталь, Стефан Георге, Суинберн, Бернард Шоу и т. д. -- пестрая палитра имен хлынула в поле зрения русского читателя; обстоятельные литературные обзоры действительных "спецов", а не критических "болтунов" действительно ориентировали русского читателя в том, что происходило в литературной Франции, Германии, Бельгии; критиками оказались действительные писатели; кроме того: суженное представление о русской культуре и литературе "хорошего прошлого" расширилось перед русским читателем; выпрямленными вставали -- Пушкин, Тютчев, Баратынский; вместо историко-литературной "болтовни" своего времени о том, что "Ибсен есть лев, обрамленный гривой седин", раздался призыв к развенчанию всякой критической напыщенности и сентиментализма, призыв к внимательному изучению подлинно ученых словесников -- Потебни, Александра (а не Алексея) Веселовского и др. В новом свете возникла проблема прошлого вместе с выдвинутыми энергично и смело проблемами настоящего и будущего.
Был объявлен неумолимый "бой" оковавшим нас рамкам литературного догматизма; разрушалось олеографическое представление о русской и западно-европейской литературе; были заложены основы стиховедения и эмпирической науки о стиле.
И с той поры, с эпохи 1900--1910 годов -- какая пестрая смена литературных тенденций, заданий, школ, какое обилие молодых талантов.