И я подписываюсь подъ каждымъ словомъ... Въ прекрасной, глубоко-прочувствованной статьѣ А. Блокъ въ сущности говоритъ только это; онъ какъ бы спрашиваетъ себя и насъ, приносимъ ли мы свои "священныя жертвы" каждымъ чувствомъ, каждымъ часомъ своей жизни. Съ другой стороны, В. Ивановъ опредѣленно высказывается въ томъ смыслѣ, что символизмъ не есть только школа въ искусствѣ. Казалось бы, Брюсову, выступавшему, нѣсколько лѣтъ назадъ, отъ лица русской символической поэзіи со своимъ credo, только радоваться этому совпаденію признанія В. Иванова съ собой.

"Символизмъ не хотѣлъ и не могъ быть только искусствомъ", исповѣдуетъ В. Ивановъ.

"Мы требуемъ отъ поэта, чтобы онъ неустанно приносилъ свои "священныя жертвы" не только стихами", исповѣдовалъ В. Я. Брюсовъ въ 1905 году. Оба лозунга открыто признаютъ за символизмомъ нѣчто большее, нежели литературную школу; въ теченіи, сложившемся во Франціи, какъ литературная школа, а въ Германіи -- какъ новое міросозерцаніе (къ символистамъ причислялъ себя и Ницше), могло и должно было содержаться нѣчто б о льшее, нежели разсужденіе о чеканкѣ стиха. Французскій символизмъ, правда, создался, какъ литературная школа, но германскій символизмъ слагался не только въ предѣлахъ исторіи литературы. И важно намъ не то, какъ слагался символизмъ исторически; намъ важно, что такое символизмъ, отразившійся здѣсь -- какъ школа, а тамъ -- какъ проповѣдь новаго міроощутенія. Признаніе двухъ крупнѣйшихъ представителей русскаго символизма въ томъ, что символизмъ не только литературная школа, указываетъ вовсе не на измѣну завѣтамъ символическаго искусства, а на характеръ русскаго символизма, оригинально выразившагося.

Брюсовъ, въ 1905 году давшій одинаковое съ Ивановымъ и Блокомъ опредѣленіе задачъ художника, въ 1910 году возражаетъ Иванову и Блоку слѣдуюшими юмористическими, но вовсе не убѣдительными словами: "Молоткомъ слѣдуетъ вбивать гвозди, а не писать картины. Изъ ружья лучше стрѣлять, чѣмъ пить ликеры... Дѣдушка Крыловъ предостерегаетъ отъ такихъ пѣвцовъ, главное достоинство которыхъ въ томъ, что они въ ротъ хмельного не берутъ". ("Аполлонъ" No 9, стр. 31). Изъ того, что молоткомъ вбиваютъ гвозди вовсе не слѣдуетъ, чтобы я, подвергшись нападенію разбойниковъ и не имѣя никакого орудія, кромѣ молотка, позволилъ себя убить, не защищаясь молоткомъ только потому, что имъ вбиваютъ гвозди. Изъ ружья, правда, не пьютъ ликера, но ружье въ арміи осуществляетъ двѣ, по существу несовпадающихъ цѣли: 1) изъ него стрѣляютъ, 2) къ нему привинчиваютъ штыкъ и дѣйствуютъ имъ, какъ холоднымъ оружіемъ. Конечно, не въ томъ красота пѣвца, что онъ не беретъ въ ротъ хмельного; но отсюда не слѣдуетъ вовсе, что пѣвецъ не смѣетъ заботиться о своей трезвости; вино, какъ мы знаемъ, ослабляетъ творчество. Чего хочетъ В. Я. Брюсовъ? Не хочетъ-ли онъ, чтобы незащищались молоткомъ, даже когда нѣтъ иного оружія; чтобы воины, разстрѣлявъ патроны и видя наступленіе врага на крѣпость, лучше бросили бы ружья и сдались въ плѣнъ, нежели привинтили къ ружьямъ штыки? Или онъ не хочетъ, чтобы поэты боролись съ алкоголизмомъ? Конечно, В. Я. Брюсовъ будетъ отрицать столь явное примѣненіе толстовскаго принципа непротивленія злу по отношенію къ любимому имъ искусству; но выходитъ, что въ данномъ случаѣ именно такое непротивленіе онъ проповѣдуетъ.

Искусство искони символично; противъ символизма всяческаго искусства никто не споритъ; символизмъ этотъ приближается къ намъ, когда мы поднимемся къ снѣговымъ вершинамъ творческаго Олимпа. Символизмъ Гете, Данте, Шекспира аристократиченъ не только въ переносномъ смыслѣ, но и въ буквальномъ, какъ была аристократична подлинная наука, подлинная философія.

Съ середины XIX столѣтія возросла демократизація знаній и философіи; цѣлые слои, доселѣ никакъ не причастные искусству, являлись все болѣе и болѣе законодателями его судебъ; въ настоящую эпоху не кружки эстетически-образованныхъ людей -- активные, участники жизни искусства; демократическія массы отнеслись къ искусству активно, смѣстилась линія развитія искусствъ; искусство -- въ опасиости.

Развитіе символической школы въ искусствѣ, какъ и проповѣдь символизма у Ницше и Ибсена, явились отвѣтомъ на распространяющуюся вульгаризацію искусства; аристократическія глубины вѣчнаго символизма предстали предъ массой въ явной, проповѣднической формѣ: символическая школа въ поэзіи суммировала индивидуальные лозунги художниковъ, (исповѣдуемые, какъ Privat-Sache), провозглашеніемъ этихъ лозунговъ, какъ параграфовъ художественной платформы; въ демократическихъ кабачкахъ, а не на высотахъ академическаго олимпійства началась проповѣдь символистовъ. Первые символисты выступали и какъ теоретики, и какъ художники: "неуловимое" всякаго символа выбросили они на поверхность образа. Въ символизмѣ французской школы "тaйное" всякаго образа, извнѣ отчетливаго, стало "явнымъ" туманъ -- образомъ. Гете извнѣ ясенъ; и только подъ ясностью формы, гдѣ-то тамъ, въ глубинѣ, насъ встрѣчаютъ бездонные корридоры "неуловимаго"; Верлэнъ -- извнѣ туманенъ; но подъ туманной оболочкой у него часто сквозитъ простая и ясная мысль. Первый -- аристократъ; второй -- демократъ. Если въ классически законченныхъ формахъ Гетевскаго символизма не встаетъ съ настойчивостью вопросъ о происхожденіи мистической дымки запредѣльнаго, почіющей на искусствѣ, то въ утрированно крикливомъ подчеркиваніи такой дымки у позднѣйшихъ символистовъ этотъ вопросъ встаетъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ встаетъ по новому вопросъ о цѣли, о смыслѣ Художественнаго Творчества, о мѣстѣ его въ іерархіи знаній и творчествъ (напр., религіознаго). Этотъ вопросъ теперь волнуетъ не только теоретика; онъ волнуетъ и художника; разобраться въ задачахъ и цѣляхъ искусства, независимо отъ сложившихся исторически его формъ, есть нынѣ вопросъ совѣсти художника, а особенно художника-символиста, въ силу положенія своего подчеркнувшаго многое изъ того, что прежде замалчивалось, выставившаго явно предъ всѣми, какъ лозунгъ, индивидуальныя заявленія художниковъ прошлаго. Вѣнокъ лaвровый, стыдливо покрывшій жреческій вѣнець, символисты сорвали съ себя въ лицѣ Ницше, Ибсена; религіозныя исканія Бодлера, Верлэна, Уайльда, Гюисманса, Стриндберга, В. Иванова, Блока не заглушить анкетами о свободномъ стихѣ; въ мученіяхъ со вѣсти, въ борьбѣ за дальніе горизонты жизни не только любовь къ искусству проявилась у современныхъ поэтовъ-символистовъ. "Только жреческій ножъ, разсѣкающій грудь, даетъ право на имя поэта" -- писалъ самъ Брюсовъ. Вѣнокъ былъ смѣненъ на вѣнецъ. На вѣнецъ смѣнилъ свой вѣнокъ и Брюсовъ, заявившій опредѣленно:

Горе, кто обмѣнитъ

На вѣнокъ вѣнецъ.

А вотъ въ статьѣ своей No 9 "Аполлона" онъ именно мѣняетъ на вѣнокъ вѣнецъ; не хотѣлось бы отвѣтить ему его же словами: Горе...