Въ проповѣднической нотѣ, проявившейся у величайшихъ символистовъ нашего времени Ницше и Ибсена, въ томъ, что они признаютъ въ художникѣ творца жизни, мы и усматриваемъ привнесеніе цѣли, диктуемой искусству: изъ искусства выйдетъ новая жизнь и спасеніе человѣчества. Это и есть тотъ штыкъ, который привинчиваетъ къ ружью завоеватель-художникъ; въ искусствѣ кроется религіозное творчество самой жизни, опредѣляющее само познаніе; такъ отвѣчаетъ развитіе главнѣйшихъ руслъ современной психологіи и теоріи знанія: штыкъ дарится художнику философомъ; штыкъ нуженъ; а Брюсовъ въ критическій моментъ высмѣиваетъ употребленіе штыка неудачнымъ сравненіемъ штыка съ ликеромъ. Такъ поступая, онъ рубитъ вѣтку, на которой сидитъ, отрекается отъ своихъ словъ: ,На алтарь нашего божества мы бросаемъ самихъ себя'.
На алтарь своего божества, вѣруя въ магическую силу творчества, какъ начала преображенія жизни -- бросаютъ В. Ивановъ и Блокъ свою дѣятельность, какъ литераторовъ: они исполняютъ завѣтъ Брюсова; отъ этого, вѣримъ, лишь разгорится пламя ихъ художественнаго творчества: В. Ивановъ дастъ еще болѣе совершенные сонеты, Блокъ -- драмы. Но Брюсовъ смѣется надъ ихъ жреческимъ отношеніемъ къ искусству.
Я не отвѣчу ему его же словами: Горе...
Я построилъ этотъ отвѣтъ Брюсову на продолженіи и развитіи его шутки о ружьѣ и ликерѣ. Помимо шутки, В. Я. Брюсовъ опровергаетъ Иванова указаніемъ на то, что символизмъ есть опредѣленное историческое явленіе; Брюсовъ предлагаетъ остаться и современнымъ символистамъ на той теоретической почвѣ, какую имѣли подъ собой французскіе символисты. Но признаемся: у нихъ не было никакой теоретической почвы; самый интересъ къ стиху, самыя разсужденія о формѣ хороши тогда, когда мы знаемъ, что такое искусство, форма, стихъ; лозунги символистовъ требуютъ философскаго оправданія и раскрытія; оставаться на почвѣ исторіи невозможно; сожалѣть о томъ, что современные русскіе символисты вышли изъ круга интересовъ французскихъ символистовъ равнозначно сожалѣнію о томъ, что человѣчество вышло изъ первобытнаго состоянія. Да и кромѣ того: пріурочивать символизмъ къ Франціи -- узко: вѣдь Ницше опредѣленно заявлялъ себя символистомъ; а кругъ его темъ несоизмѣримъ съ кругомъ темъ, разрабатываемыхъ во Франціи. Символизмъ -- всемірно-историческое явленіе; онъ весь еще -- въ будущемъ, забивать его во Францію и измѣривать десятилѣтіемъ жестоко; отъ символизма не останется ничего. "Спросите Верхарна и Вилье-де-Гриффина,-- восклицаетъ Брюсовъ, -- и я увѣренъ, что всѣ они скажутъ единогласно, что хотѣли одного"... Было бы обидно за символизмъ, если бы судьбы его опредѣлялись личнымъ мнѣніемъ Верхарна и Вилье-де-Гриффина. Надѣюсь, что символизмъ нѣчто большее, нежели Вилье-де-Гриффинъ... Стремленіе символистовъ не въ томъ, чтобы разрушить тысячелѣтія прошлаго искусства, а въ томъ, чтобы освѣтить и углубить эти тысячелѣтія свѣтомъ будущаго. Эта вѣра въ будущее и двигаетъ всѣми нами, заявляющими открыто, что судьбы русскаго символизма не зависятъ отъ Франціи, какъ независятъ онѣ и отъ школьныхъ опредѣленій. Иначе Брюсову пришлось бы согласиться съ жестокой критикой французскихъ символистовъ, напечатанной въ томъ же No "Аполлона" въ статьѣ "Парижскій діалогъ". Вотъ что пишетъ авторъ діалога: "Послѣдовательные символисты не оставятъ твореній или оставятъ такія, которыя черезъ сто лѣтъ будутъ читаться только ради любопытства". Символизмъ, понимаемый, какъ методъ литературной школы, обреченъ на гибель: это -- ясно. Неужели Брюсовъ хочетъ гибели символизму? Но Брюсовъ двоится.
"Пуcть поэтъ творитъ не свои книги, а жизнь" -- пишетъ онъ въ 1905 году. "Символизмъ хотѣлъ быть и всегда былъ только искусствомъ" -- пишетъ онъ въ 1910 году.
Горе, кто обмѣнитъ
На вѣнокъ вѣнецъ.
Вал. Брюсовъ.
Вѣнокъ или вѣнецъ?
Андрей Бѣлый.