Но эти прозрения, тайная мудрость, ему доставались наградою за неимоверную боль повседневного умирания; и криком боли сопровождает прозренья он:
"Веселий не надо мне"... "Солнцу нет возврата"...
После Видения, уму непостижного, -- чувство пустыни, страд aim я, умирания: "Избрал иную дорогу я, -- иду -- и песни не те"...
Какие же песни теперь? "Было сладко знать о потере, но смешно о ней говорить", "Ужасен холод вечеров", "Смотри туда -- в хаос безмерный, куда склоняется твой день", "Помрачились высоты"; "Отлетело Виденье, захлопнулись двери", "Пускай другой отыщет двери, какие мне не суждены"... "Не понять Золотого Глагола", "Догорающий факел закинь", "Я искал голубую дорогу и кричал, оглушенный людьми", "Все забылось -- забылось давно", "Я один. Я прощу. Я молчу", "Сердце несчастно", "И пробуждение мое безжеланно", "Мне больше не надо от Вас ничего: я никогда не мечтал о чуде", "Днем никому не жаль меня -- мне ночью жаль мое молчанье", "Молчаливому от муки шею крепко обойму"; все пути к восхождению обрывались для Блока порою:
И глухо заперты ворота,
А на стене -- а на стене --
Незримый Кто-то, черный
Кто-то Людей считает в тишине122.
Слово Черный теперь подымается, как излюбленное в 1903--1904 годах, в конце первого тома: "Бегал черный человек", "черный человечек плачет", "у вас было черное... платье", "черный кто-то", "ходил я в черном фраке", "под копытом чернела вода", "в черной воде отраженье неслось", "черная ночь... увлекла" и т.д.
Все чернеет оттого, что