-- Вооружимся!
Недоумение перед размахом событий написано было на лицах. З. Н., любопытно взобравшись на стул, перегнулась над головами в своем перетянутом черном платье, шуршащем атласами; и, улыбаясь, лорнировала собрание; я рядом с нею взобрался на стул; мы обменивались восклицаниями; чопорно к нам подошел гувернерствующий Философов и тоном, усвоенным им в обращении с Мережковскими, вывозимыми им в большой свет "настоящей общественности", -- заявил: неприлично, ввиду национального траура, нам улыбаться; здесь -- место почтенное; здесь -- собираются не какие-нибудь декаденты, не снобы; боялся, наверное, он "кондачков", происходящих повсюду, где сталкивались "декаденты" с "общественниками"; к моему изумлению З. Н. -- сконфузилась; и -- смолчала, а я... я -- обиделся не на шутку (потом объяснились с Д. В. Философовым мы); в то время какой-то субъект, после только что принятой резолюции -- вооружаться, провозгласил на весь зал:
-- Прошу химиков выйти со мною в отдельную комнату!
И я подумал:
-- Да как же так можно -- открыто, при сыщиках.
Оглядываюсь -- З. Н. Гиппиус нет, Мережковского нет (делегировали его закрывать в знак протеста Мариинский Театр), а -- стоит Арабажин167, мой родственник:
-- Ты как попал сюда?
Стал уговаривать он, чтобы я у него ночевал. Говорили:
-- Смотрите, вот -- Горький.
С ним был взбудораженный, бритый и бледный субъект, на которого не обратил я внимания; хрипло кричал он откуда-то сверху (как будто бы с хор), призывая к оружию. Мне рассказали потом: это -- был сам Гапон168, переодетый и привезенный сюда Алексеем Максимовичем. Потерялся в шумихе я вовсе; исчез Арабажин.