И вот -- я на темных, морозных проспектах; кругом -- ни души; полицейские скрылись; выныривали подозрительно озирающие друг друга фигурочки; изредка открывалось в морозы трескучее пламя кровавых костров, у которых серели озябшие и балдеющие солдаты, похлопывающие себя рукавицами и потопатывающие ногами на месте; виднелися козлы из сложенных ружей; в ночных переулках хрустела тяжелая поступь патрулей.
Едва я добрался до белого бока Казармы; ворота -- захлопнуты, а у ворот -- часовые: не пропускают меня, хотя я объясняю, что некуда больше деваться, что только сегодня сюда я приехал.
-- Пройдет господин офицер: он -- рассудит.
И я затоптался на месте, не зная, что делать; вдруг вижу -- взволнованный толстячок-офицер, с подбородком двойным, рыжеусый, вразвалку бежит с револьвером в руках; и за ним два солдата; ему объясняю свое положение я; он обмерил меня недоверчивым взглядом; и -- выпалил (мне показалось испуганно):
-- Казармы пусты!..
-- На Казармы, по слухам, рабочие двинулись.
-- Предупреждаю: вы подвергнетесь неприятностям, связанным с долгой осадою...
Но я предпочел неприятности "долгой осады" топтанию перед дверью Казармы; и -- меня пропустили; впоследствии мне сообщили, что кроме семейств офицерских, шести инвалидов, патруля, Короткого, подполковника (толстенького офицера, со мной говорившего), не было здесь никого. Долго я не ложился в пустой офицерской квартире; события дня волновали меня.
На другое уж утро рассказываю я Блоку о виденном накануне, о Мережковском, о "Вольно-Экономическом Обществе", о разговоре перед воротами; и А. А. -- улыбается:
-- Это с тобой повстречался Короткий, такой офицер есть; он -- трус; вчера вечером он обегал офицерш, поднимай переполохи и угрожая осадой...