Этот самый Короткий впоследствии появился в Москве в роли, кажется, полицмейстера; и -- оставил сквернейшую память.
Советовался с А. А., как мне быть? Надо мне переехать: воспользоваться гостеприимством знакомого офицера, настроенного реакционно, естественно, я не хочу; и А. А. согласился со мною; и мы разговаривали об офицере, который (бедняга!) страдал одной маленькой слабостью (кажется -- даже наследственной): он -- "привирал".
-- Знаешь ли, -- тихо отрубливал Блок, по обычаю не смеясь, а потаптываясь на месте ногами, -- он всем нам рассказывал об имении, собственном, где у него вырастают в теплице весь год ананасы... А вот что-то не верят... Не очень-то...
Я был должен сказать, что имения никакого и не было; или, вернее: имение было -- не офицера; он в нем лишь гостил; это было "под Клином" (в имении В. И. Танеева169); вырос я там. Когда я это все рассказал, то А. А. с той же самой серьезною юмористической деловитостью высказал:
-- Понимаю я, почему он стал с Любою нас избегать... Он узнал, что мы дружны с тобой. Он -- стыдится нас: думает, что история с ананасами обнаружилась...
В тот день познакомился с милым я Францем Феликсовичем, который тихонько выслушивал все разговоры, явившие я к завтраку, от какого-то пункта, где должен стоять был с отрядом, -- который выслушивал молча историю с ананасами и мои впечатления о настроении улиц, поглядывал грустными взглядами; разговор все вертелся вокруг происшествий; и раздавались слова, очень прямо клеймящие подлых расстрелыциков: тут Франц Феликсович опускал длинный нос, точно дятел, в тарелку; мне было неловко; старался быть сдержанней я; но А. А., как нарочно, с приходом тишайшего Франца Феликсовича говорил все решительней; мне казалося: тоном старался его -- подковырнуть, уязвить, отпуская крепчайшие выражения по адресу офицерства, солдатчины, солдафонства, не обращая внимания на Ф. Ф., будто не было вовсе его, -- будто мы не сидели в Казармах; как-никак, Франц Феликсович, защищавший какой-то там мост170, мог быть вынужденным остановить грубой силой толпы (к великому облегчению Александры Андреевны, этого не произошло); но я думаю, что Ф. Ф. не отдал бы приказа стрелять, предпочтя, вероятно, арест; с каким видом вернулся бы он в этот дом, так решительно, революционно настроенный; да и сам он с презрением относился к "солдатчине"; тем не менее: факт стоянья Ф. Ф. у какого-то моста с отрядом все время нервил А. А.; крепко, несдержанно он выражался, бросая салфетку; и -- чувствовалась беспощадность к Ф. Ф.
Я заметил в А. А. этот тон беспощадности по отношению к отчиму и в других проявлениях; мне показалось: его недолюбливал он; и -- без всякого основанья, как кажется; раз он сказал:
-- Франц Феликсович, Боря, -- не любит меня.
-- Таки очень... -- прибавил с улыбкой он.
Но этого -- я не видел, не чувствовал даже; наоборот: постоянно я видел уступчивость, предупредительность, мягкость, хотя Александра Андреевна поговаривала, что Ф. Ф. очень вспыльчив.