Это "что-то такое" -- я чувствовал; и еще более чувствовал Блок; но он дум ал то именно, что Д. С. Мережковский так риторически возглашал "уу-ууу" (об окончании блоковской рифмы); а именно: думал он, что "атмосфера" -- иррациональный протянутый хвост рационально сказуемых мыслей, или медиумическое начало, насильственно угасающее, "самосознания" Мережковских; от этого вокруг них бессознательно развивалися волны раденья, хлыстовства; то есть -- все то, что в верхнем сознанье Д. С. Мережковский боялся; и -- в чем уличал он других.
Об "атмосфере" квартиры, о доме Мурузи, -- не раз говорили с А. А. в это время мы.
А Мережковские, в свою очередь, уличали меня А. А. Блоком; они наблюдали неудержимое, ежедневное убегание от них к А. А. Блоку; они бы мне "запретили" охотно сбегание к Блокам, как "запретили" знакомство с Л. Вилькиной; чувствовали, что со мной ничего не поделаешь: вынуждены признать, что А. А. и "Я" -- братья; и все-таки: З. Н. все-то хотела ввести в надлежащую приличную норму мое неприличное исчезновение к Блокам. И наконец, Мережковский нашел себе формулу моего тяготения к Блокам; "декадентская мистика" соединяет-де нас; убегания к Блокам есть бегство "волчонка" в глухие леса, в завывание, в "ууу", после уроков естественного муштрования, долженствующего превратить декадентского, хвост поджавшего, волка в овчарку религиозной общественности; тщетно добрые пастыри Мережковские волчонка дисциплинировали; они нуждались в "овчарке"; такою "овчаркою" воспитать меня очень хотелось; в сознании их, вероятно, разыгрывалась картина: вот добрые пастыри из "декадентского леса" приносят волчонка; но "сколько волчонка не наставляй, -- смотрит в лес"; сколько бедного дикого декадента не наставлять в твердых правилах религиозной общественности, -- все он потянется к братьям-волчатам: с собаками -- не наиграется; на у беганья к А. А. они грустно поглядывали, как на бегство "волчонка" к "волчонку" (резвиться в лесу после строгой муштровки); так: мне разрешалось общение с Блоками; но на него Мережковские, пастыри, трезвый составили взгляд: это только -- "волчиные игры". Что может быть общего у А. Белого, трезво могущего поговорить и о Риккерте, трезво умеющего приподнять, если нужно, "пудовую" религиозную тему, -- что может быть общего у А. Белого с косноязычнейшим мистиком Блоком (впоследствии изменили нелепейший взгляд на А. А.); рекомендовалось мне убедительно "обсуждать что-нибудь" с Философовым, с Карташевым, а с Блоком я мог разве что поволчиться: '^уу-ууу" В такой глупой пустой легкомысленнейшей оценке моих отношений с А. Блоком, с С. М. Соловьевым и с Александрой Андреевной напечатлялася удивительная поверхностность и нечуткость к другим, которая искони отличала Д. С. Мережковского; говоря постоянно "мы-мы" (вместо "Я") Д. С. в сущности относился к искомому "мы", как к разбухшему "Я" (всякое другое "Я" неумолимо съедалось "Я" Мережковского, перерабатываясь в его схемы).
Неоднократно говаривал мне Д. С. Мережковский:
-- Послушайте, эти ваши сидения у Блоков, -- болезнь: тут -- безумие. А З. Н. прибавляла:
-- Да, да: метерлинковское косноязычие "что-то", "где-то" и "кто-то" вместо открытого Лика и Имени...
Словом "ууу" пресловутой осмеянной рифмы: цариц-ууу Прекрасная Дама поэзии Блока, Царица, представилась Мережковским со шлейфом из "ууу": цариц-ууу. По представлению их, мы, невнятные мистики, рыцари Дамы, едва ли не собирались для упражненья в ношении этого шлейфа из "ууу"- Сочинивши пародию из нашего преклонения перед идеями Владимира Соловьева, З. Н. принималась меня той пародией тыкать:
-- Уж вы постыдились бы!
-- Постыдились бы... Взрослый ведь вы человек; ведь вы деятель, а -- Прекрасная Дама...
-- Ужас!