-- Почему ты смеешься?
-- А почему ты откинулся?
-- Так... Мне казалось...
-- А мне показалось, что тебе кажется, будто бы я собираюсь тебе предложить эти все папиросы зараз, чтобы вставить в твой рот папиросницу.
(Папиросница же была преогромных размеров.) А. А. любил "дикости". Мы замолчали. Молчание -- длилось: в молчании вспоминалося странное, дикое:
-- Почему эти глупые мелочи, жесты, врываясь в нить мысли, порой создают карикатурные ассоциации; знаешь что: одного очень-очень известного литератора впопыхах неуместной услуги однажды я вдруг схватил за нос -- нечаянно, неожиданно вовсе: перепугался, что оскорбил ненамеренно нос литератора; всё старался себе самому показать, что -- бывшее действие есть иллюзия и что схватывание за почтеннейший нос не имело здесь места.
-- А вероятно, чем более ты это думал, тем более думалось: а схватил-таки, -- улыбнулся А. А. И опять отдавалось мне:
-- И не надо рассказывать!
-- Знаю: всё знаю...
В перекидных разговорах, в молчании этом, сменяющем их, в безответственных ходах мыслей, в медитативности нашего сиденья, -- отдохновение приходило мне.