-- Да не хочу я, В. Я., умирать; еще годика через два, когда будет мне 26 лет, -- ну, тогда мы посмотрим.
В. Я. же ответил с улыбкой:
-- Ну, -- поживите еще -- так: два годика. До 26 лет? Так? Не правда ли? Характерно, что 26 лет я едва не отправился к предкам5; мне Брюсов, даря два лишь года, как будто заранее отнимал все возможности жить.
В это время Москва волновалась; митинговали везде; по преимуществу в богатых домах; буржуазия была революционно настроена; часто такие собрания протекали в особняке на Смоленском бульваре, у М. К. Морозовой; я с ней познакомился на одном из собраний; М. К. -- оказалась большим человеком; она повлияла на многих из деятелей того времени: на А. Н. Скрябина6, на Э. К. Метнера, Г. А. Рачинского, кн. Е. Н. Трубецкого и на группу, впоследствии собранную вокруг книгоиздательства "Путь" 7. В ней -- встречало редчайшее сочетание непосредственности с совсем исключительным пониманием Ницше и музыкальной культуры; она имела способность объединить музыкантов, философов, символистов, профессоров, общественников, религиозных философов; нас, символистов, влекло к ней ее понимание зорь 901--902 годов; она зори видела: воспринимала конкретно; профессора, музыканты, общественники находили в ней нечто свое, мы, московские символисты (поздней "мусагетцы"), в ней видели "нашу"; она понимала поэзию Вл. Соловьева и Блока большою душою своею; весна того года окрашена мне возникающей дружбой с Морозовой, у которой я часто бывал и с которой часами беседовал; да, она понимала стихийно тончайшие ритмы интимнейших человеческих отношений; но с присущей ей светскостью, под которой таилась застенчивость, она не всегда открывалась во вне; очень многие к ней относились небрежно; и видели в ней "меценатку", а удивительного человека -- просматривали.
Я ей обязан в жизни бесконечно многим.
В мае приехали Мережковские; у М. К. Морозовой мы с К" А. Бальмонтом устроили лекцию Мережковского в пользу каких-то организаций8 (часть средств шла на деятельность возникавшего Христианского братства борьбы); говорили: Свснцидкии, Рачинский, С. А. Соколов и еще кто-то, и я; отвечал -- Мережковский. Рачинский, торжественно закрывая собрание, грянул;
-- Святится, святится, Иерусалиме! М. К. после много смеялась.
Я, только что написавший статью "Апокалипсис в русской поэзии", мне навеянную общением с Блоками и с С. М. Соловьевым, загнул что-то круто мистическое на собрании у Морозовой; этого не мог вынести бывший на вечере князь С. Н. Трубецкой, юмористически сказавший кому-то:
-- Не понял ни слова я в вое Бореньки Бугаева...
Мое левое соловьевство, настоянное на символизме, воспринималось патронами московской идеологии "воем"; у "воющего" -- оказались друзья; и в салоне Морозовой Метнер, Рачинскии, хозяйка салона отстаивали устремления Блока и Белого перед Лопатиным, профессорами Хвостовым10 и Трубецкими. Покойный С. Н. Трубецкой оставался до смерти непримиримым; а с другими (с Лопатиным, с В. М. Хвостовым) встреча лися дружески мы; мне в последствии кн. Е. Н. Трубецкой признавался: он долго не понимал, как поэта, меня; и наконец-таки -- понял.