И я, и С. М. Соловьев отстранились от "братства"; С. М. Соловьев повез меня в мае к себе, в Дедово; мы проживали с ним в маленьком доме покойных родителей С. М., а обедать ходили мы к бабушке С. М., А. Г. Коваленской; просиживали вечерами в селе Надовражине, у Любимовых; и поднималися разговоры -- о Брюсове и о Блоках; С. М. юмористически инсценировал нашу "секту"; и нам доставалось за это:
-- Вот, вот, погодите...
-- Вас черти за это...
Стояли туманные, тихие дни; лили дождики; атмосферой романтики окружало нас Дедово; и готовились зацветать "колокольчики" Владимира Соловьева (из Пустыньки14); мне говаривал С. М.:
-- Посмотри, что-то есть "оссиановское"15 в этом лете...
Говаривали о Фингале16, читали Жуковского; я рассказывал о моем пребывании в Петербурге у Блоков; мы собиралися в Шахматово. В это время в С. М. Соловьеве проснулись филологические интересы; и целыми днями он разбирал конъюнктуры; а я сочинял "Дитя Солнце" 17, поэму свою (мной утерянную впоследствии). Здесь же писал я "Химеры" 18, в "Весы".
Фигурировала необъятных размеров крылатка покойного Владимира Соловьева, которой владетелем оказался С. М.; вечерами (то я, то С. М.) надевали "крылатку" (и в ней утопали), чтоб шествовать по дождям, по росистым лугам, вспоминая поэзию Оссиана, Жуковского.
Это хожденье в крылатке Владимира Соловьева казалось: хождением в соловьевских заветах; "крылатка" куда-то исчезла потом; может быть, пожар домика, где мы жили, ее уничтожил.
И более в Дедове нет колокольчиков Пустыньки.