Июль19 стал душить нас; мы выехали в грозовой, угрожающий тучами день, отправлялся в Шахматово; нагоняла тяжелая туча; гнала нас раскатами грома; меж Крюковым и Подсолнечной отгремела гроза; прошел ливень: С. М. Соловьев возбужденно посмеивался:
-- Да -- вот, -- да: "старый бог" разгремелся заветом Синая!
Приехали к Блокам, покрытые грязью (дороги размыло); но небо очистилось.
Память рисует мне много подробностей первого пребывания в Шахматове; а от второго свиданья втроем -- очень мало осталось конкретных воспоминаний; какая-то драма без слов заслоняет подробности жизни тяжелой недели.
Не знаю, -- в чем суть: по приезде мы сразу же ощутили, что что-то случилось; мы встретились недоуменно; недоговоренность какая-то уж стояла; со странной натяжкою мы ощущали себя по отношенью друг к другу; А. А. был другой; и Л. Д. изменилась. Казалося мне: и А. А. и Л. Д. нас не встретили с прежним радушием; было ли то только действие дней -- грозовых, испаряющих влагу -- мы все задыхалися атмосферою гроз; ежедневно гремело; и бежали по небу тучи; но про себя понимали мы: атмосферическое давление -- рамка иного, душевного; всех нас давило: давило присутствие вместе.
Я постараюся, как ни трудно мне это, характеризовать настроение каждого; характеристика -- субъективна, конечно.
Начну я с себя: по приезде с С. М. к А. А. Блоку заметил я вскоре же нечто, меня огорчившее; именно: я заметил, с недоумением, -- мне очень трудно "втроем", "вчетвером"; прежде -- трудностей не было; прежде С. М. был цементом, связующим и А. А., и меня; так было в Москве; и -- так было в Шахматове; теперь -- изменилось все это; я стал замечать: "тройки", которая возникала естественно, -- нет; то был порознь с А. А., то был порознь с С. М.; вместе было нам неуютно, натянуто -- не выходили сиденья вместе; весь стиль моего отношения к Блокам (к А. А. и к Д. Д., к Александре Андреевне) переменился разительно; был как бы принят в семью (младшим братом), где я отдыхал от вопросов, просиживая в Казармах; теологические вопросы меж нами без всякого уговора совсем отступили куда-то; произошло это, думаю я, от того, что А. А., как и я, отошел от скорейшего разрешения "соловьевских" вопросов; проблемами Теократии не занимались; и отдавались только душевности, без "духовных вопросов"; я не был встающим на цыпочки, каким видел меня некогда А. А., вопрошая:
-- Кто он? И не пьет, и не ест.
Я стал "есть" и стал "пить": стал вполне человеком -- не человеком от Теократии, занимающим "пост" в образованном нами "вселенском соборе"; да и не было для меня в Петербурге "собора", а было простое, житейское; и стихи мои того времени -- "Пепел"; бродягу полей полюбил во мне Блок; а житейски во мне любил "Борю"; мне кажется Александра Андреевна права была, мне сказав в Петербурге:
-- Как вам быть без нас?