Этим, верно, хотела сказать она, что я врос в их семью; не могла бы сказать то же самое о С. М. Соловьеве; в семью он не врос; не нуждался -- быть "принятым "; в Блоках он видел участников некой творимой легенды, -- навязывая бессознательно им отвлеченные думы свои; это все тяготило А. А., далеко отошедшего от заветов "Lapan'a" (стихотворения "Нечаянной Радости" существовали уже); я -- был ближе: смешения личного пафоса с религиозно-общественным во мне не было вовсе; С. М. же особенно смешивал "нас" и "далекие цели" свои, не желая понять строк А. А.:
Ты в поля отошла без возврата...
А. А. был в безвозвратности; С. М. каждым жестом своим возвращал, поворачивал на былое, не замечая, что все изменилось. А. А. с нетерпением (я был терпелив) отталкивался от "теократии", навязываемой С. М. Соловьевым; я видел протесты А. А. против тем разговоров С. М.; и я видел: С. М. -- этих жестов не хочет понять.
Меж тем: с С. М. связывался я тесней и тесней (в плане жизни); сроднились мы с ним; ведь недаром я жил это лето с С. М., переехавши в гостеприимное Дедово вместо того, чтобы ехать в имение наше; перед С. М. виноватым себя я почувствовал; я не сумел посвятить его в стиль отношений моих с А. А. в бытность мою в Петербурге; увидевши жесты протеста А. А. против стиля С. М., защищал я С. М... Исчезал, исчезал наш жаргон ("блоко-беловский-соловьевский"); и появились жаргоны: то -- "беловско-соловьевский"; то -- "блоко-беловский"; было мучительно: было -- фальшиво: сидеть меж двух стульев; колесница общения в "главном " -- завязла, общенье втроем распадалось; образовалися -- "пары". А. А. отводил меня в сторону, и мы начинали беседу вдвоем, и С. М. отводил меня в сторону: мы начинали беседу вдвоем.
Так я чувствовал встречу.
С. М. Соловьев переживал, вероятно, ту встречу иначе; за год изменился и он; в нем филолог окреп; и вырастало в сознаньи его все значенье поэзии Брюсова и стремление к чеканке переживании; поэзия Блока казалась ему "романтическою невнятицею"; А. А. ставил он ниже, чем Брюсова; и себя пережил он поэтом; А. А. отрицал в нем поэта:
-- Поэзия не для Сережи...
И это же повторяла за ним Александра Андреевна.
Вместо прежних интимных бесед поднимались литературные разговоры; А. А. нам читал цикл стихов из "Нечаянной Радости"; а в С. М. поднимался протест; и А. А., и особенно Александру Андреевну протест обижал; обижало отчетливое отрицанье "невнятицы"; противополагались чеканные образы Брюсова; С. М. мне стал жаловаться на авгурский, несколько, тон поэтических замечаний А. А., и -- поднимал свой протест против темного смысла иных замечаний:
-- Чревовещание, невнятица.