А. А. в это время уже был -- не розовый; да, желтоватые пятна лица чередовались с тенями; он выглядел встрепанным; с недоуменным испугом, растерянно ширя глаза, с полуоткрытым и жалобным ртом, искривленным улыбкой, сидел между нами, как будто он был посторонний, чужой, не "хозяин" (держал себя гостем); "хозяйствовала" Александра Андреевна.

Былые сидения после чая закончились; после чая С. М. уходил заниматься; Л. Д. -- уходила; А. А. -- уходил, без нее; я -- бродил в напряженной тревоге -- бесцельно по малым дорожкам тенистого сада, порой опускаясь в овраг; мне запомнились лишь отдельные разговоры с С. М., с Александрой Андреевной, с А. А. (а Л. Д. избегала бесед). С Александрой Андреевной говорили мы все о "Сереже" и "Саше"; я чувствовал: цель всех расспросов ее -- доказать, что "Сережа" неправ в обвинении "Саши", что обвинитель опять-таки -- "Коваленский", что "Саша" -- все тот же. С. М. защищал, как умел я. А. А. говорил про "Сашу": разочарован он в зорях; разочарован он в нас; и действительно: А. А. доказывал; всем будет трудно друг с другом; по-разному подходили к зоре; непонимание еще прежде таилось меж нами; теперь оно вскрылось: быть худу. Открылось:

...мертвец

Впереди рассекает ущелье.

А. А. был мне знаменем; он был магнитом, но линии притяженья к магниту мне строилось многое в идеологической жизни; была его жизнь явным сим полом мне; созерцал эту жизнь -- эпохальною жизнью; неспроста же: Блок, безыдейный поэт, пребывал вечно в центре слагавшейся умственной жизни: притягивал идеологов он; сперва -- "нас"; притягивал после -- Чулкова, Иванова, "Факелы", "Оры" 25, "Руно", "Мусагет"; после -- "Скифы" 26, "Нольфилу"; так факт его жизни воспринимался, как знамя, столь многими. Фразою, жестом динамизировал он мой внутренний мир; и порою могло показаться: обменивались незначащей фразою мы; но та фраза звучала, как шифр к безглагольному; и за нею стояли годы пережитого вместе; под фразой "Блока" угадывал я иногда -- ненаписанный том. Я читал его в сердце своем: и желая понять его жест, как бы мысленно закрывал я рукою глаза, чтобы внешнее впечатленье от облика "Блока" не заслонило бы молнии сердечного ведения, высекаемого молнией "случайного" слова; говорили всегда не о том, что -- в словах, а о том, что -- под словом; прочитывая шифры друг друга, мы достигали невероятного пониманья; когда не умели прочесть, между нами вставала ужасная путаница, угрожающая катастрофой.

Непониманье друг друга в таящемся за словами -- несчастное Шахматово 1905-го года; оно было явственным расхождением трех жизней, пришедших к решению -- "взяться за руки", образовать жизнь совместную, новую: отойти от всех, все начать из себя; такой вывод -- сам строился; и -- оказалось: мы -- разные; мы не призваны к " новому"; для А. А. стало ясно: -- не призваны мы ни к чему; "коллектив" -- "Балаганчик"; участник несчастного коллектива, -- Пьеро17: видно, мистики -- договорились до "чепухи" ("коса смерти", срезающая культуру -- "коса только девушки"); -- "истекает он клюквенным соком". Я "клюквенный сок" не прощал ему годы: "скептическую иронию" над, собою самим. И какие же были мы злые!

Я помню всех нас за столом: вот С. М. -- загоревший, весь черный какой-то, подняв свои брови и стиснувши губы за темными и густыми усами старается ухнуть крепчайшую дикость, чтобы испугать не на шутку свирепеющую Александру Андреевну, с которой он борется; в том, как он держит салфетку, пытаясь расправить сутулые плечи, -- сосредоточенность, вызов; и Александра Андреевна бледнеет, бросает салфетку и с нервной улыбкой откидывает парадокс от себя, потрясая язвительно стриженной головою своею; и карие глазки ее так и бегают: по салфеткам, по краю стола и по грудям сидящих; в глаза не глядит, точно кошка, готовая защитить жизнь детеныша:

-- Я полагаю, Сережа, -- тишайше, едва ли не шепотом отвечает она,

-- что все это -- не то и не так; это -- "брюсовщина".

-- Отчего же, -- грохочет Сережа, -- я полагаю, что Брюсов наш первый поэт28; ведь и Пушкин не испугался ни бездны, ни ужасов...