С. М. впоследствии объяснял, что спустился с террасы он в сад машинально, прошел тихо в лес; и увидел -- зарю; и звезду над зарею; вдруг понял он, что для спасения "зорь", нам светивших года, должен он совершить некий жест символический, что от этого жеста зависит вся будущность наша; ведь ощутил же потребность у Ибсена Боркман31 -- взять палку и выйти бороться с его обступившею жизнью; С. М. вдруг почувствовал: если сейчас не пойдет напрямик он чрез лес, чрез болота (все прямо, все прямо) -- к заре, за звездою, то что-то, огромное, в будущем рухнет; и он -- зашагал, не вернулся за шапкой: все -- шел, шел и шел, пока ночь не застигла в лесу; так он вышел из леса, прошел через поле; и канул -- в леса; возвратиться же вспять он не мог; тут он вспомнил, что выбрался к Боблову. В Боблове -- встретил приют; и успокоенный в том, что спас будущность нашу, не думал о нас; акт любви его к нам в этом диком, безумном почти, ухождении за блистающей, нашей звездой, в Александре Андреевне естественно преломился химерою; поняла в этом жесте одно лишь она:
-- Ах, какой эгоист!..
Я был искренне возмущен: Александра Андреевна, А. А. -- как не поняли героической лирики С. М. Соловьева? Как могли опрокинуть ее, исказить? Мне казалось, что лучший мой друг оклеветан; почувствовал я, что мы все -- сумасшедшие здесь; неразбериха меж нами и пребыванье дальнейшее в Шахматове просто акт безобразия.
Я признался С. М.:
-- Больше нет, не могу: я -- устал; уезжаю...
С. М. мне ответил:
-- Тебя понимаю прекрасно!
-- А ты? Уезжай-ка со мною...
С. М. посмотрел на меня исподлобья; и -- сухо отрезал:
-- Ну нет, я -- останусь...