Не раз я впоследствии анализировал восприятия впечатлений от Блока; они рисовали отчетливо разделенные образы; вот Блок -- уютный, домашний, меня заставляющий выговариваться, проницающий всепониманием; вот -- Блок другой: кто мог быть неприятней, капризнее? Бессловесная глубина в нем могла обернуться рисовкой невнятицы, даже "идиотизма" какого-то; говорили впоследствии мы с Соловьевым о злом выражении лица у А. А.: идиотически злом, не могущем ответить на ясные доводы логики; да, такой
Блок представлялся Ставрогиным; красота его самая нам казалась -- "ставрогинской", и наивность -- рисовкой. С. М. раз цитировал строчки:
Нежный! У ласковой речки,
Ты -- голубой пастушок.
Белые бродят овечки,
Круто загнут посошок51, --
-- Он воскликнул:
-- Идиотизм, а не детскость... А все -- умиляются; говорят "как наивно", не понимая, что эта наивность -- нахальство уверенного самодура, давно осознавшего: всякую чепуху его примут, как глубину, а первичные ассоциации мысли, как символы!
Критикуя поклонников Блока, С. М. обращался к себе самому: ведь он именно относился к А. А., как к "глашатаю"; а когда А. А. Блок не хотел быть глашатаем, то С. М. упрекал "мирового глашатая" в подстановке под мудрость идиотизма.
Каким Блок казался непереносным, обидным, намеренно унижающим,