На перевале

Вернувшись в Москву, я застал настроенье разгрома; на многих улицах не было телеграфных столбов; повалили их для баррикад; и потом

-- полицейские и солдаты сжигали их; снег был от этого черный; с восьми запрещалось ходить; но Москва мне мелькнула как сон; я готовился к переезду; запомнились: начинающиеся собранья "Руна", первый номер которого только вышел; запомнилась: переписка, громовая, -- с Мережковскими за статью мою "Ибсен и Достоевский" 86 и за заметку (не помню заглавия) -- кажется, -- "Отцы и дети русского символизма" 87; за умаление Достоевского я удостоился львиного рыка Д. С., написавшего мне собственноручно и грозно (обыкновенно З. Н. за него распиналася письмами); Д. С. мне объявлял, что я предал их дело; в лице Достоевского я оскорбил "нашу линию"; в лице "линии" -- оскорбил я грядущую Церковь Христову (Д. С. в это время держал курс "сознания" -- на Достоевского, а через несколько лет -- стал держать на Толстого); в заметке "Отцы" я высказывал: как нам ни дороги имена Мережковского, Розанова, мы должны откровенно сказать, что задачами их не исчерпывается наш путь; во всем тоне заметки откладывалось назревающее разочарование в "религиозных путях" Мережковских, которых любил, как людей, но которых ценил я все менее, как искателей жизни; такого деления не допускали они. Д. С. тотчас же встал в "Мережковскую" позу: "Антихрист -- Христос", или "с нами", иль "против"; "не с нами" -- "предательство"! Так, пошлепывая по паркету "помпонными" туфлями, он стремился всегда исторгать вопль раскаянья из груди очередного "отпавшего" брата (о, сколькие тут отпадали!); я знал: по приезде -- "достанется" мне; и заранее был готов я склонить свою голову для получения "нагоняя" (любил я Д. С); вся заметка моя выражала то именно, что отложилось во мне под влиянием разговоров у Блоков, у Вячеслава Иванова.

Должен сказать, что А. А. никогда не склонялся к Д. С: был -- уклончив, невнятен, "невнятицу" подставляя, как шит от соблазнов гностической атмосферы, З. Н. "с папироской"; была тут решимость, или -- "глубинная мысль", превращенная в твердое знание, -- не принимать Мережковского; сказывалось упорство; всегда так; к чему он придет -- придет твердо.

-- Ну, что вы? -- поблескивает глазами на Блока, бывало, Д. С.; в том, "что вы" -- не переносное превосходство, бахвальство какое-то "мировыми идеями" (а в конце концов побирушество малыми крохами стола от В. Розанова, Шеллинга, Гегеля, Ницше).

А. А., это чувствуя и снисходя к Мережковскому (разгуливающему по миру со стенками дома Мурузи и расставляющему -- в Париже, в Берлине, в Константинополе -- стенки), конфузясь (за слепоту Мережковского), переминается ногами бывало пред ним; и -- отвечает какими-то надтреснутыми оттенками (не то носовыми, не то роговыми) вдруг ставшего неестественно твердым громчашего голоса, готового вот-вот сорваться; оттенок такой в произношении слов появлялся в минуты, когда он задет был:

-- Да как-то... так себе, Дмитрий Сергеевич.