Чувствуется: разговора не может тут выйти; Д. С., такой маленький, с волосатой растительностью от щек, вдруг осклабясь и стоя с осклабленным ртом (точно хочет смеяться... вот-вот: и -- не может), обводит нас выпученными глазами своими; и -- торжествует, что может продемонстрировать всем присутствующим забавного "зверя"; но "зверь" это видит; и знает, что будет оглашено -- с "рыком" и что потом огласится для ряда людей, что впоследствии войдет в том собрания сочинений Д. С.; и он -- удаляется (порою на месяцы).
Мережковские -- недовольны:
-- Блок вот -- пропал, не приходит, сидит бирюком со своим "где-то", "что-то"... Разводит свою декадентщину.
В очень тактичном по отношению к Мережковским отходе (другой -- мог бы срезать Д. С.) А. А. сказывалось упорство: не уступать Мережковским; а им -- уступали (хоть временно) все; я, Бердяев, А. В. Карташев, Эри, Свенцицкий и Волжский и -- прочие.
Но натыкалися в Блоке -- на камень.
А. А. в моей жизни сыграл роль руки, отводящей решительно от Мережковского, -- не убеждением иль противлением моей близости, а пониманием (удивительным!) склада души Д. С.; не критикуя его, А. А. Блок побеждал.
Годы, годы вопил Мережковский из кабинета, с Литейной, что нужно учиться писать ему так, чтобы все понимали, что учится, учится он; сколько нудных усилий затрачено было для популярности неудобоприемлемых и вздыбленных нарочито бескровнейших схем; сколько слышал я слов назидательных, обращенных к нам, бедненьким, косноязычным поэтам: "берите пример с меня -- я учусь быть понятным" (А. А. никогда не писал для понятности, не задумывался над проблемой понятности); а сравните теперь статьи Блока с томами Д. С. ... Кто внятнее? Все -- поняли Блока... А Мережковский со всеми усилиями обобществиться, -- он выкинут обществом: в трудную минуту России, когда отовсюду из масс поднимались запросы, когда надо было (всем, всем!) помогать, отбояриваться от механической мертвечины марксизма, -- где был Мережковский? Бежал за границу88: от большевиков ли? Не от рабочих ли, не от крестьян ли, красноармейцев, матросов, протягивающих руки за хлебом духовным? Когда Котляревский, Иванов, Бальмонт, Кони, я и другие поэты из "необщественников" являлись (на митинги, в студии), чтобы поддерживать "дух" (только "духом" и жили тогда) -- где же был Мережковский? Выглядывал он трусливо из кабинета на Сергиевской, все боясь "замарать" свои чистые руки и запятнаться пред Бурцевым89; вот рабочие говорят: "Разъясните нам -- правда ли, что сознание обусловлено мозгом?" И во "Дворце Искусств" 90, в "Академии Духовной Культуры" 91, в "Вольфиле", в аудитории Политехнического Музея в Москве, в Петербурге являются люди; и -- говорят: "Нет и нет!"
Появляются среди студий: расстрелянный Гумилев, старик Кони, читающие о русской литературе; нет, больше того: перед делом духовной культуры, которая -- хлеб насущный России теперешней, забываются политические разногласия (ах, не до них, когда всюду разносится вопль: "Хлеба, хлеба духовного!").
А Мережковский, выпучивая испуганные глаза на Париж (там, оттуда -- с подзорной трубой поднимается Бурцев!), на увещания: "дайте лее для рабочих хоть что-нибудь" (а рабочие просят: "Не про политику нам, а про... Гоголя бы!"), -- Мережковский испуганно прячется:
-- Знаете, я не умею: меня не поймут!