(Понимали же, Господи, -- Гумилева... матросы Балтфлота!)
Так, сбежав от чудеснейшей аудитории с расширенным сердцем (-- "Теперь аплодирует Бурцев в Париже..."), идет за дровами в... Петросовет, уберегая "полиелеи" из слов от духовных запросов кипящей России для умащения главы... провозглашенного Мессией Пилсудского92, развевающего знамя вражды с "москалями"; а Гиппиус, накопившая в трудные месяцы не закаленность духовную, а -- "ехиднину злость", начинает оплевывать русских писателей за чертою советской России93, попав за черту; да, могу сказать; вот так общественность!
И невольно теперь соглашаешься с Блоком, который в те годы еще в Мережковском отчетливо разглядел это все; "белоручка" и "зябкий" -- и все этим сказано: щупленький, маленький, лучше всего рассуждающий в туфлях с "помпонами"; менее удачно -- на диспутах (перепутывая все мысли противников -- глух!): рассуждающий много, когда не мешало бы помолчать; и молчащий тихонько, когда произнесенное слово (хотя бы одно: "Несостоятелен Маркс") -- религиозное, нужное действие.
-- "Белоручка и зябкий" -- так раз мне А. А. определил Мережковского (кажется, -- на прогулке): все сказано! Я стал присматриваться: да, белоручка, -- придет кто-нибудь:
-- Зина, ты уж поговори, -- мне же надо засесть за "Петра" 94.
И З. Н. -- "отдувается"; посетитель "обделен", -- тогда появляется Д. С. -- с " рыком" и " гласом".
-- Мы -- ваши; вы -- наши. Все это провидел в них Блок.
В этих мыслях о Мережковских я жил; я готовился к переезду; казалось мне -- мы с А. А., с Вячеславом Ивановым можем начать наше дело; подготовлять -- наше действие; мистерию человеческих отношений под скромной личиной: интимного, театрального действия. Любовь Дмитриевна мне писала в то время: "Скорей приезжайте: за ваше отсутствие написал Саша драму; она называется "Балаганчик": хороший он..."
В феврале 1906 года я -- тронулся в Петербург.