Встали, прошли в кабинетик А. А., затворив плотно дверь; электричество (красненький абажур); вот и стол с деревянною папиросницей, шкаф с корешком тома Байрона, столь любимого, темно-желтая с красным ткань, леопардовая какая-то, на Л. Д., шелестящая тихо, когда, точно кошка, Л. Д. припадала на жесты, чтобы вовремя выпрыгнуть из застылости и очутиться меж нами; схватясь руками за золотистую, подвитую головку, сверкающими глазами перебегать с А. А. на меня (и обратно), то -- сталкивая, то -- разводя нас, как секундант на единственном поединке идеологий, столкнувшихся жизнями; уподобляясь дуэлянту, на дерзостных выпадах (на секундах и примах без кварт и секстим), нападал на А. А., побивая своей прямотой предполагаемое "двуличие", чтобы сразу распутать неразрешимую петлю меж нами.
Выступая открыто, старался А. А. дать понять я, что лучше по-рыцарски биться, чем тайно подсиживать; будущее показало: "двуличье" А. А. было следствием верности духу при недоверии к той душевности, которую считал "духом" я; и не видя душевности, я стремился к разрыву; диктовал ультиматумы позой; А. А. ждал лишь мудрого разрешения временем тяжбы; он правду мою созерцал, как туман, из которого выхода нет; есть -- один: растворить в атмосфере: высоким давлением; я -- боролся с туманом, бросаяся; и -- попадая в туман; в этих жестах, бросающих к выходкам -- была правда моя: верней поза, которою я рисовался.
И на тему "двуличия" распространялся я с пафосом; и А. А. -- темный, встрепанный, беззащитно блуждая глазами, сидел "раскорякой" (без светскости), -- у стены, на диване, выщипывая волосики из сидения; и опускал низко голову; и уставлялся в меня исподлобья "непонимающим" взглядом.
-- Тюк!..
Тут вмешалась Л. Д.:
-- Саша, да неужели же!
И -- безмолвие, ни уступающее, ни обвиняющее: глухое.
Ночь глуха.
Ночь не может понимать --
Петуха.