Но он был победителем, отвечая на примы контрпримами; и -- отлетала рапира моя:
-- Нападай! -- всеми жестами я говорил; опустил он рапиру: сидел и выщипывал из дивана. Тут поединку противопоставил другой: испытанье терпением, непоказуемым мужеством, полным отсутствием позы; а я, маркиз Поза54, стоял перед ним; что мог он отвечать? Что решенья мои -- фальшь и фальшь; сам исхода -- не видел.
Молчал.
Но молчание истолковывал я по-иному; мне виделся образ противника, выронившего рапиру и открывающего грудь в расчете на то, что рапира опустится; и -- опустилась: от чувства жалости: точно сел на ковер, совершеннейшим раскорякой, сказав:
-- Конечно, для человека, севшего на пол {Слова из моей "Симфонии" 56.}.
И я -- "пощадил", оборвав разговор и стремительно убежав, не простившись.
Мне стыдно: так мудрость ушибла меня; и бежал по промозглым проспектам с тоскою, которую выразил я в "Петербурге" (описывая пробеги Николеньки Аблеухова вдоль октябрьских каналов) -- по направлению к Шпалерной, где снял себе комнату (у Таты-Наты произошла перемена: перемещения); я попал в ресторанчик, на Караванной; в душе отдавалося:
-- Побежден! Побежден!
. . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . .
Идеология в ту эпоху ломалась: и представляла сложнейшую амальгаму из Риккерта, Ницше, Бакунина, Штирнера55, Иоанна; она диктовалася: переоценкою ценностей, переживаниями, революцией, оборвавшей свой ход и теперь потухающей, взрывами бомб и налетами максималистов.