-- Не испытывайте судьбу!
Революционное настроение мое -- максимально; вытаскивают к Рачинским меня; мы сидим там: С. М., я и Эллис; Рачинский гремит против наглости экспроприаторов, против убийств; а я -- возражаю:
-- По-вашему Лик Христов -- на Гучкове...
Рачинский, выпыхивая дымками, задорно подхватывает, что скорей на Гучкове; тогда в совершеннейшем бешенстве вскакиваю; и -- заявляю:
-- Когда это так, я -- отказываюсь от такого Христа: от Отца и от Духа! И -- убегаю; в пивной я просиживаю за бутылкою пива с хмелеющим почтарем; мы -- решаем: так жить невозможно. И я запираюсь опять на квартире своей; и моя медитация: переживание человеческого убийства, переживание до мельчайших подробностей террористического поступка (да, да, -- не предложить ли себя террористам?); переживаю себя -- убивающим: себя самого (жест Л. Д. обернувшейся на меня -- там на лестнице, в "Праге" -- инстинкт, диктовавший ей страх: ну и аура же была у меня!). Да, я был ненормальным в те дни; я нашел среди старых вещей маскарадную черную маску: надел на себя, и неделю сидел с утра до ночи в маске: лицо мое дня не могло выносить; мне хотелось одеться в кровавое домино; и -- так бегать по улицам; переживания этих дней отразились впоследствии темою маски и домино в произведениях моих:
Я в черной маске: в легкой, красной тоге
Или:
И полумаску молотком
Приколотили к крыше гроба.118
Или: