Ну, так -- так: решено; еду я в Петербург, а дуэли -- не быть; и даю себе слово: дуэли с А. А. -- никогда не бывать! Эллис мне передал, что А. А. и Л. Д. покидают квартиру125; как странно: переезжаем и мы; покидаю я дом, где родился126; А. А. покидает то место, где жил еще отроком: в добрый путь!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Нет, какая-то абракадабра!
Приезд в Петербург127 совпадает с перемещением Блоков; Л. Д. пишет мне, чтобы ждал приглашения; мне показалась записка враждебной, но я -- скрепил зубы; и протекло: десять дней!
Каждый день ожидал приглашения: не было! Стал тут наведываться Иванов, Е. II.; было ясно, что это -- неспроста; неспроста молчит он о Блоках, посматривает на меня; и -- как будто с опаской; и -- водит гулять; золотым сентябревским деньком мы сидим на скамеечках Летнего Сада, закусываем румяными яблоками.
В этом долгом, мучительном ожидании я простаиваю вечерами на набережной под огромным закатом: в сплошной неизвестности.
Очень запомнился завтрак у Е. В. Аничкова; там собрались: Городецкий, Иванов (В. И.), П. Е. Щеголев128, А. И. Куприн; не понравился мне В. Иванов; из шуточек Городецкого, крепких словечек А. И. Куприна и веселого грохота Е. В. Аничкова он выплетал пресладчайшие Полиелеи; и -- аллилуия: Совсем Златоуст! Златокудрый, безбровый и розовый лбом, с очень-очень лоснящимся носом, оседланным крепким пенсне, со стаканом вина заводил разговор о Христе, улыбаясь двусмысленно крепким словам Куприна, заявлению Городецкого:
-- Я Христа не люблю...
И на все отвечали "златыеуста" примиряющими полиелейными дифирамбами; я сказал что-то, помнится, резкое. Он покраснел (точно так, как краснело лицо его, когда вдруг нападала "крапивка": страдал он "крапивкою"), покосился, запел на меня неприязненно в нос:
-- Ну, да -- ах! Ты с все тою же провинциальной, московской моралью!