Мое появление в "свет" оцарапало душу мне; это -- последнее впечатление от Петербурга; его я увез заграницу: оно отложилось в "разбойных" моих нападениях из "Весов " на "Шиповник" 141, на "Оры" 142, на все петербургское. В, Иванова и А. А. я впоследствии обвинил в покрывательстве всякого хулиганства (несправедливо, конечно).
Все дни проводил я один; долго стаивал я на Неве, под огромным закатом с обидой и грустью.
Раз издали видел А. А. я с угла Караванной; он шел -- быстро-быстро, наперевес держа тросточку, высоко подняв голову с бледным лицом, очень злым, с пренадменно зажатым каменным ртом, обгоняя прохожих; мелькнул белый-белый кусок "панама", залихватски заломленной; и -- прорыжело пальто: в отдалении; вообразил я, что он сделал вид, что не видит меня; то же самое сделал и я.
Вот -- опять: осиянный закат; только здесь, в Петербурге, бывают такие закаты: все -- четко, все -- чисто; земля -- как тарелка; блеск -- в окнах; зеленая глубина -- не вода; ярко-красные косяки, бледно-розовые вуали на небе; и -- трубы, и -- трубы, и -- трубы; и -- ветер от моря: в лицо...
Наконец: получаю записку Л. Д.; ее тон -- неприятельский. Шел к ним в туманный и слякотный вечер (они поселилися где-то у Каменноостровского, в маленькой очень квартирке, обставленной бедно: под крышей); неизвестность и трудности заработка диктовали А. А. в эту пору унылые строчки:
Хожу, брожу, понурый,
Один в своей норе.
Придет шарманщик хмурый,
Заплачет на дворе143.
Иль: