-- Нет, незачем доктора: просто с тобою мы просидим эту ночь; я тебя одного не оставлю в таком состоянии...
Мы -- просидели; не забуду внимания, которым меня окружил он; в припадке я бегал по комнате; он -- спокойно сидел предо мною на стуле, спокойно и ровно глядя на меня, облокотясь своим локтем на стол, положив ногу на ногу; и -- покачивая носком; суетливости, внешней заботы и не было в нем; была -- внутренняя забота; и от А. А. на меня исходило тепло; и -- припадок стихал; в изнеможении опустился на стул; и -- смотрел на него, как он ровно и ясно сидел надо мною, как нянька: всю ночь напролет. Мне запомнилось это сидение Блока, запомнилась ровная поза; уже изменился, разительно изменился он весь, -- не лицом, а -- пожалуй, манерой держаться (в тот год, когда мы не видались); стал проще, задумчивей; подчеркнулось мужество; появилась суровая закаленность; исчезла былая душевность; она в нем сказалась перегаром; что прежде сияло вокрут, как невидная аура, как атмосфера, то, прогорев, стало пеплом, тенившим лицо; вся душевность лежала, как пепел, на нем; он сожженным казался за пеплом душевности, как пролеты синейшего неба ночного за отгоревшими тучками; ясно мерцали мне звездные светочи; прежде душевность -- сияла; и так сияют вишневые облака на заре; они -- ярче зари; золотисто-зеленое бледное небо -- за ними; но вот -- отгорают, темнеют; а небо за ними -- глубинится синевой, открывается звездочками; звезды -- из ночи, из ночи трагедии; я из ночи трагедии чувствовал Блока в ту ночь; я почувствовал, что какая-то внешняя огрубелость иль меньшая красочность есть бескрасочность контуров ночи; и понял, что кончился в А. А. Блоке период теней, или нечисти из "Нечаянной Радости"; ночью темной ведь нет и теней; есть спокойная, ровная тьма, осиянная звездами; предо мной сидел Блок, перешедший черту "Снежной Маски", услышавший голос:
"К созидающей работе возвратись".
И воистину: созидающее молчание это лилось на меня.
Наблюдал я его: он -- сидел -- неподвижно (сидел он всегда неподвижно); но -- неподвижность, и та, в нем иная какая-то стала; он прежде казался оцепенелым и деревянным; затянутый в темно-зеленый сюртук сидел прямо; теперь появилась в позах сиденья его -- зигзагообразная линия; он сидел, изогнувшись, не прямо, порою откинувшись корпусом, а порою перегнувшись к столу, положивши руку локтем на стол, подпирая другою рукою большую курчавую голову; я сказал бы: теперь лишь вполне появился в нем профиль; я чаще всего помню Блока теперь, повернувшего мне профиль свой; появился отчетливо предо мной его нос (почти выгнутый); и появилась четкая линия губ и ушей; прежде помню я Блока en face; а теперь изучаю я профиль его (аполлоновский профиль); и замечаю я вспухлость губы его (нижней), которую неумеренно подчеркнул в нем К. Сомов64. Как прежде я видел в нем что-то напоминавшее Гауптмана, так теперь находил отдаленное сходство с портретами Оскара Уайльда.
Уж близился день: рассвело; мы хотели спросить себе кофе; но все еще спали; тогда, успокоившись, начал я говорить о себе, о своем одиночестве и о том, как мне трудно дается простое, житейское:
-- Да, понимаю я, -- тебе трудно живется, -- сказал мне А. А. И внимательно посмотрев на меня, он сказал вдруг решительно:
-- Знаешь что: возвращаться в Москву одному тебе -- нехорошо; вот что я предлагаю: мы едем с тобой в Петербург.
С удивлением посмотрел на него: год назад он противился моему появлению в Петербурге; теперь -- меня звал; в его зове я чувствовал определенное, продуманное решение; ясно, что с этою мыслью меня увезти в Петербург и приехал он в Киев.
-- Ну, правда, поедем-ка вместе: ведь вот я приехал к тебе сюда: в Киев. Так почему же тебе не поехать со мной в Петербург?