Зима 1907--1908 годов отмечена внешней деятельностью -- Москве: очень близким касаньем к "Весам" и участием в делах комитета "Свободной эстетики", где я читал ряд докладов (о музыке, о современной литературе, о Сологубе), участием в заседаниях московского религиозно-философского общества, завоевавшего много симпатий в Москве; к нему близко примюгули: проф. Булгаков, переселившийся из Петербурга в Москву, и Н. А. Бердяев, проф. Е. Н. Трубецкой, переведенный из Киева: на кафедру философии (вместо покойного брата С. Н. Трубецкого); действовали -- В. Ф. Эрн, Г. А. Рачинский и В. П. Свенцицкий, не исключенный еще; здесь бывали священники: Добронравов1, Арсеньев, Востоков и Фудель; являлися: Новоселов, Кожевников, Громогласов, Флоренский, Покровский, П. Астров; естественно: складывалось ядро общества, организовавшее ряд интереснейших заседаний -- на протяжении: десяти лет.
Одно время я, помнится, был даже членом совета (с Рачинским, Свенцицким, Булгаковым, Эрном, Бердяевым, Трубецким); тут Рачинский решительно настоял на вхожденьи в совет, чтобы было представлено левое религиозное устремление мною; боялся в те годы он тяги к ортодоксальности в С. Н. Булгакове, в В. Ф. Эрне; Рачинского выбрали председателем; и заседания были действенным священнодействием для него, покраснев яро, вспыхивая папиросой, блистая очками, подергивая седую бородку, торжественными аллилуями он снаряжал корабль странствия заседания; и -- торжественно закрывал заседание; в каждом "слове" Рачинского был непременно какой-нибудь громкий возглас: "Дориносима чинми" 2, "Святися, святися, Новый Иерусалим", "В начале бе Слово " и т. д. Заседания вел он прекрасно; но многие добродушно посмеивались над торжественным тоном Рачинского, -- и тем контрастом, который являли его суетливые, быстрые, нервные жесты; а в перерывах носился по залу он с записью оппонентов, хватая Бердяева за руку, иль настигая меня:
-- Понимаешь -- вы понимаете? Я выпускаю Булгакова; ну а потом выпускаю тебя, ницшеанского пса; после -- скажет (такой-то); для равновесия же я выпущу после... -- и отскочив от меня, настигает Бердяева он: "Я выпущу Белого после Булгакова; вас же я, для равновесия -- под конец..."
Вот он однажды принялся мне мотивировать необходимость вступления в совет общества с потопом слов, в молньях жестов, переходя в разговоре со мной то на "ты", то на "вы" (так всегда он, бывало: волнуется -- и "зат ы кается": "потыкавши", -- "выкает"); задымил прямо в нос своей толстою, крепкою папиросой, им скрученной дома, кидаясь зигзагами жестов, напоминающими скрипача в исполнении фантазии Паганини3 на вовсе не видимой скрипке (т. е., раскачиваясь всем корпусом, дергаяся и рукой, и плечами, отплясывая ногами пред стулом своим).
-- Понимаешь -- паф, паф (клубы дыма летят мне в лицо)... Да тебя бы я вытурил, черт возьми -- паф-паф-паф -- из совета -- паф-паф -- понимаешь? Я сам бы тебя -- паф-паф-паф -- в шею: паф (я -- весь в клубах: Рачинский лицом налезая в лицо мне, в рассеянности тыкает в рот себе папиросу зажженным концом), если бы не Сергей Николаич... Фу!.. Вы понимаете, Борис Николаевич, -- боюсь же я эдакого такого густого поповского духа... Булгаков способен -- ты понимаешь?.. Способен -- способен: на заседании... Эдакое, -- понимаешь -- дернуть (паф-паф-паф-паф-паф -- клубы дыма!)... на заседании, понимаешь ты, -- не религиозного только, а религиозно-философского -- фи-ло-софского общества (гудит он в восторге) -- просто эдакое, какое-нибудь -- паф-паф-паф... -- И взлетает под небо рукой с папиросою:
-- Во имя Отца и Сына и Святого Духа!.. Паф-паф!..
(А про Булгакова это напрасно Рачинский: ведь сам любил поднести нам какое-нибудь: "Во имя Отца и Сына и Святого Духа!")
-- Ну вот: тогда выпускаю тебя -- гамкающего ницшеанского пса -- для равновесия, -- и начинает бить палец о палец под носом моим, изображая, должно быть, полнейшее равновесие.
-- Идите, идите-ка в совет общества, Борис Николаевич! Так-то вот был для себя неожиданно выбран в совет я на роли презлющей овчарки, спускаемой в 1гужные миги Рачинским на С. Н. Булгакова, князя Е. Н. Трубецкого иль Эрна, с которыми крепли в годах мои связи (особенно с С. Н. Булгаковым, с Н. А. Бердяевым). В этот период участвовал в организации "Дома Песни", основанного М. А. д'Альгейм и бароном д'Альгеймом; вернулся в Москву Э, К. Метнер, с которым я был в переписке года; и в уютной квартире Малого Гнездниковского переулка, как раз против дома, где жили д'Альгеймы, мы с Метнером проводили теперь очень часто прекрасные вечера; и присутствовал часто здесь брат Э. К., композитор; являлися братья Метнера -- К. К.4 и А. К. 5 (с женами); появлялись частенько здесь: Эллис, Шпет, Гольденвейзер6 (пьянист), Конюс7, Штембер8 (художник), Петровский, Морозова; складывался естественно "метнеровский кружок ", -- ставший Эллису продолжением "Арго"; вынашивались -- идеи; подготовлялося ядро "Мусагета".
В Литературно-Художественном Кружке я частенько бывал, читал лекцию "Театр и Современная Драма" 9; артисты Худ. Театра не были мной довольны; а Ленский10 ко мне подошел, жал мне руку, благодаря за идею доклада (в тот вечер мы ужинали вместе с Баженовым11, Буниным, Вересаевым и др. писателями: Бунин -- корил за абстрактность меня); здесь вступал в неприятные по тону беседы, участвовал в диспутах, которые были для нас, символистов, трибуной, с которой громили мы публицистов, газетчиков, нас ругавших: Потресова-Яблоновского12, Любошица13, Ашешева14, Гиляровского; но впоследствии мирно встречались мы; можно было здесь видеть: Баженова, Южина15, Брюсова, Эфроса16, Юлия Алексеевича Бунина17 (по прозванию "тетя Юля", И. И. Попова18, А. К. Дживелегова19, Стражева; и других: профессоров, артистов, писателей, адвокатов и публицистов.