Политика более, чем прежде, интересовала меня; все летело в реакцию; левые -- правели, правели, правели; из красных они становились порою коричнево-бурыми; время само становилось: коричнево-бурым; иные же -- доходили до явственной черноты; очень многие -- отдавались угару вина.
Приходилося Эллису, мне очень часто читать свои лекции в пользу тайных организаций (военной и меньшевистских), устраивая литературные вечера; приходилось видаться с политиками, снова загнанными в подполье, вступать в разговоры с рабочими.
Ясно запомнились двое рабочих, ходивших ко мне и к Л. Л. Кобылинскому: представители организации металлургов; они были бедны; временами у них у обоих оказывалась лишь пара сапог; и когда выходил один, то другой должен был дожидаться товарища дома.
Один -- был фанатик: помалкивал, изредка поднимая большие свои голубые и недоверчивые глаза. Другой -- философствовал много; и -- поднимал рассуждения о символизме:
-- Я, знаете, защищал символизм -- от товарищей (спорили у нас в рабочем кружке); все-таки: символизм есть течение, знаете, буржуазное.
-- Я могу доказать вам, что -- нет, -- подал реплику я. А какими же средствами вы докажете это? Докажу вам научно!
Т. е. опять-таки вы докажете это лишь старыми буржуазными средствами
-- Как так?
-- Наука же буржуазна.
-- Вы полагаете: социальная революция переродит и науку?