Я же вскоре уехал: в Сицилию, потом в Африку (с Асей)36, откуда я часто, подробно писал А. А. Блоку; интересовался он очень моими дорожными впечатлениями.
Время разочарований
Я не описываю своих впечатлений от стран, развернувшихся передо мною и Асей; впечатления мною описаны {См. "Путевые заметки" Т. Т. I и II-ой. К-во "Геликон"87.}; остановлюсь я на боли, которою мучился в месяцы пребывания в Тунисии38 и в Египте; недоумение это касалось Москвы ("Мусагета"); наметилась явная линия моего расхождения с Метнером; да простит мне Э. К.: в эти годы стал резко меняться характер его; появились какие-то поты запальчивости по отношению ко мне; формально мы трое (я, Эллис и Метнер) были руководителями "Мусагета"; de facto же Метнер препятствовал творчески проявиться мне там; я все более стал испытывать род опеки, цензуры идей в "Мусагете" (и обвинял в этом Метнера); ставились рельсы угодные Метнеру; всем объявлялося, будто бы "Мусагет" существует для полного выявления моей линии; я же не мог предпринять ничего без громоздкого Комитета из разно глядящих людей (из Рачинского, Степуна, Яковеико, Петровского, Эллиса, Метнера и Сизова); все мелочи жизни редакции тормозилися; ряд заседаний томительно обсуждал инициативу мою; и независимо от Комитета я чувствовал: Метнер стоит надо мною с идеями, которые делались мне порою чужими; но свою линию не выдвигал он, а ждал от меня выполнения идейных желаний своих, будто эти желания мое персональное выявление; в случаях моего несогласия с "метнеризмом" докучливо поднимались капризы "редактора" (и не друга уже39).
К тому времени меж "Путем" и меж "Логосом", издаваемым "Мусагетом", полемика обострилася; "Логос" и мне открывал свои двери, но брал меня узко, Kaninchen'ом40 эксперимента, иль вставленным в риккертианскую раму; моя ж философия строилась критикой основных твердынь фрейбургской школы, с которою был я недурно знаком; сам же Риккерт, которому я послал " Символизм" и которому передали ход мысли в моей "Эмблематике Смысла", прислал мне статейку с любезною надписью ("Одно, единица, единство"); в ней мог получить разъяснение на мои возражения против Предмета познания" Риккерта41. Все-таки: Риккерт входит одной гранью в меня; очень многими гранями приближалися задания Бердяева и Булгакова. В "Логосе" я был во "фраке", в котором пребыть невозможно; а у Бердяева -- в своем собственном виде; конечно же голым ходить невозможно; высказывания религиозных философов того времени о последнем выглядело порой оголением философии в исповедь; в устремлении исповедоваться в докладах я был против них; в обстановке интимной же мне Булгаков, Бердяев казались родными и близкими по сравнению с риккертианцами; я расходился существенно в тактике с "Путем", соединяясь здесь с Метнером, говорившим, что надо прикрыть наготу чистой мистики фраком серьезного гносеологического символизма; что лучше остаться в сфере приличного, предпоследнего, чем оголеньем последнего совершить профанацию. При крепчавшей полемике тактика эта казалася мне предаваньем близкого; тактика Метнера, окончательно слившегося с кантианцами, превращалася в суть у него; альтернатива меж "фраком" и все-таки "человеком" разрешалася для меня все же в сторону человека (пусть голого), только не "фрака", который без тела, в него облеченного, сам по себе не имеет значения ("фраком" же юмор Шпета клеймил систематическую подмену живых философских вопросов методикою, приемом).
Мое раздвоение меж "Путем" и меж "Логосом" Метнер себе объяснял переменою фронта; сердился, стараясь насильственно к телу пришпилить мой "фрак"; это мне надоело; писал ему, что считаю -- неправильным припадение к "Логосу" "Мусагета" в процессе полемики с религиозною философией.
Разразилася бурная ссора в письмах, во время которой во мне отложилась горечь, досада на Метнера, допустившего резкости в письмах. Мне помнится: еще в Тунисии я бродил по полям с этой острою думою о "Мусагете" и с чувством растущего недоумения по отношению к Метнеру; иль бродил в закоулках Радеса с все тою же думою; и мелькали бегущие головы в белых и желто-лимонных тюрбанах; и высились издали гребни лиловые атласа; нежит мне взор бирюзовый тунисский залив с прилипающим парусом: к белым пескам побережий; и я возвращался домой, и высказывал Асе сомненья свои; мы посиживали в полосатых (и желтых, и синих шелках) в ни на что не похожих, в малюсеньких комнатушках арабских; и обсуждали, что делать мне с Метнером; наконец из Тунисии написал я всю правду мою, критикуя позиции наши; и -- говоря о "Пути"; недопустимый по тону ответ на письмо получил я в Каире; и очень им мучился: я почувствовал оскорбленье себе. Здесь писал очень резкие, ответные письма; и рвал почти все их по настоянию Аси, старавшейся, чтобы я окончательно с Метнером не порвал; среди серо-коричневых зданий в хамсинном коричневом душащем воздухе дико носился по улицам я среди палевых, розовых, серо-сиреневых смокингов, увенчанных фесочкой (местных денди); и за городом нападало спокойствие, скорбное; пучились лопасти листьев; и капали влагой; и сахарный, сочный тростник плыл верхушками в воздухе; пятноголовые пташки порхали, пиликая; зелень чрезмерная хлопка кидалась в глаза.
Наконец, одолевши себя, написал очень сдержанное письмо Э. К. Метнеру (в примирительном духе); на этом упорно так Ася настаивала.
Так наметилось в Африке отхожденье от Метнера; по приезде в Москву, правда внешне еще, сговорились мы: прежние, несравнимые отношения -- кончились; через два года снова поссорились мы; и потом помирились; в 1915 же году разошлись: навсегда.
Весь рельеф нашей жизни казался иным мне из Африки; незначительными, преходящими мне показались занятия наши в Москве; а проблемы сознания Вечности и Пути поднимались упорнее; может быть, пустыня и старые пирамиды зажгли в нас искание правды, пути, приведя к антропософии вскоре. Да, да: москвичи были как-то особенно невнимательны в пору ту к нашему моральному облику; путевые мои впечатления были мне дороги по моральным исканиям, которые они подымали; и равнодушие к Африке воспринимал я обидой себе; я вернулся в Москву отделенным от прежних моих интересов; тянуло в широкое и глубокое море пути, а Москва стала символом, удаляющей от пути суетою; окрепло стремленье уехать надолго; и тяготение к "загранице" во мне стало символом расширения границ кругозора (московского).
Все это наметилось -- в Африке, не встречая отклика в москвичах; лишь А. А. понимал суть стремлений моих; потому-то я много писал ему; не становился он явно со мной против Метнера, проливая елей примирения; все же -- чувствовал я: только Блок понимает меня. Этим и обусловлены частые мои письма ему, о которых упоминает Бекетова: "С североафриканского побережья, куда уехал... Борис Николаевич, Ал. Ал. стал получать частые и длинные письма... 42