2
Появлялся Коробкин в Калошином переулке в без двадцати пяти минут пять часов; и уже в пять часов ровно сидел он в удобном протертом и кожаном кресле: в удобнейших туфлях, отделанных мехом; переменив сюртучок -- на точно такой же (поплоше) -- перед столом, сплошь заваленным рукописями и книгами; книги были особого сорта: лежал фолиант преогромных размеров в пергаментном переплете: "Principia rerum naturalinm, sive novorum tentaminum phenomena mundi elementaris"8. Или -- ряд томов "Сионского Вестника"9.
Были разбросаны всюду приятные томики, вроде: "Письма С. Г." без обозначения автора, и рукою Ивана Иваныча была сделана к "Г" приписка "амалея", и выходило "Гамалея".
На стене, над письменным столиком, Иваном Ивановичем вывешивались листочки с начертанным собственноручно волнующим лозунгом дня: каждый день для Ивана Иваныча имел собственный лозунг; по утрам, перед отправлением на службу, Ивап Иваныч Коробкин себе избирал лозунг дня; и под лозунгом этим он жил этот день; все иное им отмечалось:
"Довлеет дневи злоба его"...10
Злобою же дня для Ивана Ивановича обыкновенно служили: изречение Фомы Кемпийского11: "Читай такие книги, кои более производят сердечного сокрушения, нежели занятия" ... Или латинские лозунги. И так далее, далее.
При пробужденьи, до выбора лозунга упражнялся Иван Иваныч, минут эдак десять, в сосредоточеньи мысли; он при этом брал очень простую, легчайшую мысль, например -- о булавке; поставив булавку перед умственным взором своим, обыкновенно продумывал он все, касающееся булавки, избегая тщательно посторонних ассоциаций и промыслов; упражнение на языке Ивана Иваныча называлося первым правилом: правилом умственного контроля; а все то, что было связано с выбранным лозунгом, на языке Ивана Ивановича называлося вторым правилом: инициативою к действию; было еще у Ивана Иваныча третье, четвертое, пятое правило; но о них распространяться не стоит; говорят: у Ивана Иваныча был такой по наследству доставшийся дневничок; и его-то вот проводил в свою жизнь, исполняя все правила на протяжении тридцати с лишним лет; и притом с такою ловкостью, что сослуживцы Ивана Ивановича не подозревали о подлинном роде занятий его, по отношению к которому безупречная служба в музее была только маской, скрывавшей мудренейшие упражнения в чисто нравственной сфере: Иван Иванович был собственно йог, а не служащий.
Чудаки такие доселе живут среди вас, благородные граждане; вы их видите ежедневно, вы с ними находитесь в непрестанном общении, не проницая их рода занятий, и -- наблюдая лишь странности.
За Иваном Ивановичем, несомненно, водилася странность: он три с лишним года не произнес личного местоимения "я", так искусно лавируя, что никто бы не мог его уличить, если бы в эти три с лишним года спросили Ивана Иваныча:
-- А скажите-ка, вы читали сегодня газету, -- то Иван Иванович ответил бы: "да, читал", вместо того, чтобы ответить: "да, я читал". Это правило воздержания от употребления личного местоимения "я" называлося им: правилом укреплен ь я самосознания. За три с лишним года Иван Иваныч Коробкин приобрел очень крупную власть в употреблении личного местоимения "я". И потом уже, когда помощник управляющего музеем усумнился однажды в целесообразности расстановки музейских предметов по плану Ивана Ивановича, Иван Иванович заметил ему: