Если бы чувствовать миги, разъединенные друг от друга годами и чрез года объясняющие себя, то мы многое бы поняли; наше грядущее, крадучись Духом к нам в душу, свершается еще задолго до срока: задолго до бергенских образов жили во мне эти образы: "Мигами" юности, пережитыми во ржи -- под напавшим закатом. И голос: "Ты жди меня" -- был непреложен; дождался его; это он рассказал обо мне: повернул на себя самого.

Этот Голос во мне подымался в полях. "Он", впоследствии, выслал мне Нэлли. Он вел нас в Египет: ко Сфинксу; оттуда -- ко Гробу Господню; и этот голос раздался из голоса Штейнера (в Кельне, на лекции, озаглавленной на афишах: "Христос и наш век")1. Этот голос во мне подымался в вагоне, когда, полный счастья и радости слез, быстро выбежал я на площадку вагона, вперяясь глазами в лазурно-зеленые камни, покрытые мхом, между Христианией и ослепительным Бергеном. Вдруг вздрогнул: и -- поднял глаза; я увидел стоявшего на площадке вагона, соседнего с нашим, учителя, -- в миг, когда Голос во мне моим бренным голосом внятно во мне произнес:

-- "Времена -- исполняются".

Строгим, отчетливым, незабываемым взглядом -- в упор на меня посмотрел Рудольф Штейнер; гременье летевших вагонов, пересекающих ледники, блески солнца и камни -- слилось это все в один голос, излитый

из строгого, грустного, нежного, вечного взгляда:

-- "Уже времена -- исполняются".

На площадке вагона, соседнего с нами, -- никто не стоял: я увидел лишь стекла, блиставшие солнцем; летели мы к Бергену...

Как описать мне лицо моего дорогого учителя?

Неуловимо оно, как... небесный простор; то оно -- старина, иссеченная четко морщинами; углубления, складки морщин перечерчены тенями, из которых глядят два внимательных глаза, способных то сжаться до точки, а то, расширялся, выбросить сноп обжигающих душу огней; я сравнил бы их лишь с бриллиантами (будто, слетая на вас, две звезды расширяются в солнца); но -- солнца исчезнут: останутся два внимательных черных зрачка; а лицо? Безбородое, четкое, твердое, кажется издали принадлежащим, конечно же, девятнадцатилетнему мальчику, а не мужу; и от него разлетаются токи невидимых вихрей и бурь, сотрясающих вас; беспредельному нет выражения; и мятежность лица -- только в вас, если вы его видите, переживая душевный разлад: оно тишь и покой; пусть оно, поглядевши на вас, совершает над вашей душевной косностью действия, напоминающие взрывы бомбы; взрывается в вас глубина, раня в вас вашу видимость; взгляд, что вас встретит, горит за пределами человеческих представлений; ужасен в бессмертности он, обрывая в вас "дно", открывая в вас "бездну".

И вместе с тем то лицо выражает потоки восторгов страдания; бриллианты -- глаза -- две слезы, обращенные не на вас, а от вас -- в свою собственную глубину; осветленным страданием мира посмотрит на вас Рудольф Штейнер; тот взгляд не забудете; из него подымается голос: