-- "И Радости вашей никто не отнимет у вас"2.
На лице этом вписаны тайны: последних судеб и последних культур; но смеющимся видел я это лицо -- детски мягким, простым и доступным; и -- расцвела, как роза, улыбка на сжатых устах.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Неописуемой важности дни пережили мы в Бергене; их коснусь через десять лишь лет: и -- теперь я молчу; я был выхвачен из обычного тела; быть может, пережил я себя совершающим действия мировые (в далеких моих воплощениях, когда люди перестанут, как люди, и -- отношение ближнего будет как обращение высокого Будды: к высокому Будде).
Казалося: от ежедневных поступков зависит история; мелочи жизни текли, как обряды, во мне; ежедневные встречи казались перстами; горели огромные шифры на всем: и стекольными глянцами бергенских окон, и стаей закатов; старинное приоткрывалось во всем; и не камни, а горные кряжи Памира -- уже попирал; был я всем, что я видел: ветрами, деревьями, месяцем; и, заливаясь слезами, старался я что-то такое сказать моей маленькой Нэлли, но Нэлли шептала испуганно мне:
-- "Затаись... и молчи"... Мы, таяся, молчали.
Потом, в Копенгагене (переехали мы в Копенгаген), я встретил однажды на улице нищего; остановившись перед ним, был охвачен приливом любви перед этой убогою жизнью.
И -- плакал (не знаю о чем); и раздавались слова мне из красного воздуха:
-- "Я -- это Ты".
В эти дни я поймал на себе взгляд учителя: взгляд мне сказал: