Потенциальное все моей жизни мне долго осталось не вскрытым; я не раз с удивлением останавливался перед какою-то точкой в душе и наблюдал, как из этой невскрывшейся точки души, точно молнии, мне блистали возможности быть чем угодно; возможности многообразнейших жизней вставали во мне.
Осуществленная моя жизнь -- жизнь писателя -- лишь одна из возможностей, такая же, как другие; и оттого, что я видел другие возможности для себя, я к себе, как к писателю, относился рассеянно, нехотя, с юмором; иногда -- с явной злостью; мельчайшие события моей человеческой личности отвлекали надолго меня от долга: печь книги (я пек их в достаточной мере, но, признаюсь, мог бы печь их в удвоенном темпе без ущерба для их содержания); года я провел, не напечатавши ни единого тома, над решением личных задач.
Казалось мне: человека и нет в человеке; и все, что называем мы "человеческим", обнимает лишь частности, черточки, специальности человеческой жизни; "человека" в себе ощущал я той точкою, из которой блистали многообразия человеческих жизней моих (лишь случайно избрал я одну); ощущал я в себе столкновение многих людей; многоголосая стая -- мои двойники, тройники! -- перекричала во мне специальность поэта, писателя, теоретика; искал я гармонии неосуществленных возможностей; и приходил к представлению "человека", которого нет в человеке; мы все "человеки" (лишь с маленькой буквы) -- футляры Его, Одного.
Инстинктивное желание бросить бомбу в футляр человека, в "футлярные" книги писателей, в "футлярные" книги себя самого, -- производило, должно быть, во мне впечатление, будто я -- переменчив, изменен; "писатели" подозревали меня.
Я им всем заговаривал зубы; не будучи в состоянии вскрыть своей подлинной точки, я стал заговаривать зубы себе самому.
Тут меня и постигли серьезные затруднения в моей внутренней жизни.
Себе самому поперек своей жизни я встал, как писатель, входящий в известную моду.
"Леонид Ледяной" (мой писательский псевдоним) превратился из тени в меня самого; повторилась сказочка Андерсена о тени1; судебные следствия тени над обстоятельствами моей собственной жизни, ее тирания, сперва угрожала тюрьмой: заключением в футляр, а потом и лишением жизни.
Со стиснутыми зубами я видел, как "Леонид Ледяной", столь радушно воспринятый себя уважающим обществом, оклеветывает меня, и -- отстраняет от жизни; он таскает меня за собою, голодного, нищего, заставляет ложиться под ноги себе, на торжественных, литературных собраниях выступает с речами и адресами; отнимает еду от меня; протяни только руку за пищей, и -- "Леонид Ледяной" с удивительной жестокостью бросит под ноги неутоленным, голодным -- меня.
Голос мой -- человеческий голос -- стал голосом тени: безгласно я рот раскрывал под ногами у тени, укравшей мой голос; "почтенные личности", расточающие комплименты "тирану", меня убивавшему, не обращали внимания на меня; я -- стал фикцией, оклеветанной литературною тенью, пользовавшейся моими руками, ногами и голосом для появления своего на подмостках публичной арены.