Припоминался мне сон: мне приснилось, что я уезжаю; уж близится осень; последние листочки взвизгнули в воздухе; руки свои я протягиваю, а Нэлли подхватывает; но в том месте, где руки касаются рук, образуется разделение; почвы падают; я -- рушусь с ними от Нэлли, назад. В моих пальцах не пальчики Нэлли, а -- эдельвейсы, которые прижимаю я к сердцу. Тут я просыпаюсь.
Мы юными веснами вспоминали туманные сны; и глядели на дали: луна поднималась грустнеющим кругом -- над лугом; настойная ночь приближалась (она -- настоялась на дне)... а в изгибе чуть-чуть розовеющих Нэллиных губок прорезывалось, будто память, о тягостном горе, которое где-то мы с ней пережили или, может быть, переживем еще в будущем: поникая, сидела она без кровинки в лице; и сырые туманы -- окрестности тмили; и -- ухала пушка; а на лугах голубели цветы.
Наступало цветочное лето. И снова сидели -- на той же приступочке; и белоглавых громадах плясали безгласые молнии; я, наклоняясь, шептал ей о том, что ужасные силы вцепились в меня, что мне душно и страшно: когда я один, кто-то, тихо, подкравшись, подсматривает в еле видную скважину двери сереющим мертвым лицом, собираясь меня уличить, приглашая свершить непонятные вещи: поймать в этом.
-- "Нэлли!"
-- "Молчи!"
-- "Я с тобою еще!"
-- "Я тебя защищаю!"
-- "Наступит вот время, когда..."
Наклонялась она бирюзовой сестрой надо мной; пробегала улыбкой, как солнечным зайчиком, по душе; мне смеялась; и мы -- отдыхали; и пряные запахи сена мы нюхали. Нэлли со мною была; не наступило еще... Но -- ухала пушка.
Октябрь! Облагали окрестности ветрища мокрого пара. Слетали сады; у ручья, отдыхая на камне, я сиживал, свесившись в пропасти; я горевал о минувшем: мы так одиноки! -- Сутулым бродягой шатался близ Дорнаха; хладени вод, кипятки водотеков слетали под ноги. Я возвращался; и Нэлли встречала меня: