Послѣднее обвиненіе ставилось рѣзче и усложняло отношенія между военными и духовными, когда служители алтаря, какъ, напримѣръ, Германъ, принимали личное участіе въ войнѣ съ мечомъ въ рукахъ.
Значительное вліяніе, которымъ пользовались Петровій и Николай, умѣряло означенное зло въ арміи подъ Триполи; но и они оба чувствовали, что ихъ положеніе не прочное и зависѣло отъ ихъ популярности въ народѣ. Когда явился въ лагерь Германъ съ вооруженнымъ отрядомъ, то дѣло приняло критическій оборотъ. Надо ему отдать справедливость, что онъ руководился не желаніемъ личной власти, а стремленіемъ къ господству церкви. Какъ служитель алтаря и викарій Господа, онъ считалъ себя выше всѣхъ и совершенно забылъ завѣтъ Господній о смиреніи.
Въѣздъ Германа въ лагерь подъ Триполи нимало не напоминалъ входа въ Іерусалимъ Іисуса Христа. Передъ Германомъ шелъ отрядъ вооруженныхъ людей, за которыми слѣдовали шесть послушниковъ съ кадильницами и священникъ съ большимъ серебрянымъ крестомъ, который былъ купленъ Германомъ на доставшуюся ему добычу. Наконецъ, самъ архіепископъ двигался торжественно, сидя на креслѣ, которое несли четыре монаха. Голова его была обнажена, такъ какъ въ рукахъ онъ держалъ золотые причастные сосуды, подаренные императоромъ Палеологомъ Мегаспелайонской обители. По его плечамъ ниспадали его длинные черные волосы, съ легкой просѣдью. Бѣлая шелковая риза, съ красной каймой, покрывала его съ шеи до ногъ, а въ верху была закрѣплена золотой застежкой съ крупнымъ изумрудомъ. За Германомъ шло остальное духовенство, неся хоругви. Вся его свита состояла изъ трехсотъ человѣка..
Конечно, вести войну въ такомъ видѣ было безуміемъ, но это безуміе не лишено было возвышенной идеи, такъ какъ Германъ только думалъ о славѣ и достоинствѣ церкви. Пять дней продолжалось его шествіе изъ Калавриты, и всѣ греческіе посты встрѣчали его съ глубокимъ уваженіемъ; но отъ пріема въ арміи подъ Триполи зависѣлъ успѣха, предпринятаго имъ дѣла, такъ какъ майноты всегда смотрѣли презрительно на духовныхъ лицъ. Съ его точки зрѣнія онъ явился туда, чтобъ закрѣпить господство церкви надъ православными, и въ исполненіи своей обязанности онъ не могъ допустить ни малѣйшей уступки.
Яни и Митсосъ издали увидѣли приближеніе торжественнаго шествія, и первый, знаменательно свистнувъ, сказалъ:
-- Быть бѣдѣ. Германъ добрый и преданный родинѣ человѣкъ, но не всѣ духовные походятъ на него.
-- Хорошо бы было, если бы они не вмѣшивались въ наши дѣла,-- отвѣчалъ Митсосъ.-- Они всѣхъ увѣряютъ, что борьба ведется во славу Божію. Положимъ, это такъ; но для борьбы необходимы воины, а попы -- плохіе воины. Однако, посмотри, Яни, какъ великолѣпенъ Германъ. Жаль, что я не родился архіепископомъ.
Шествіе поровнялось съ молодыми людьми и, увидавъ, что Германъ держитъ въ рукахъ Святые Дары, они оба упали на колѣни. Яни сталъ набожно креститься, а Митсосъ насупилъ брови.
Петровій встрѣтилъ архіепископа съ глубочайшимъ уваженіемъ и устроилъ для него шалашъ рядомъ со своимъ. По всему лагерю было заявлено, что на другой день рано утромъ греки обязаны присутствовать на обѣднѣ, которую будетъ совершать архіепископъ. Но наканунѣ, послѣ ужина, Петровій и Николай пригласили къ себѣ Германа для откровенной бесѣды, а къ величайшему удовольствію Митсоса ему было поручено, съ двадцатью охотниками, сдѣлать набѣгъ на сосѣднюю турецкую позицію. Германъ относился къ нему очень милостиво, и потому онъ благословилъ его на путь.
-- Ты всегда отличался умѣньемъ обращаться съ людьми,-- сказалъ архіепископъ, обращаясь къ Николаю: -- и, надо отдать тебѣ справедливость, ты сумѣлъ подготовить къ жизненной дѣятельности лучшаго юношу Греціи. Но намъ нужно переговорить о совершенно иныхъ вещахъ, и прежде всего дай мнѣ пожать тебѣ руку, потому что, можетъ быть, мои слова тебѣ не понравятся. Мы вѣдь, не правда ли, съ тобой друзья?