-- Любезный другъ,-- сказалъ онъ,-- я очень сожалѣю, что ты не засѣдаешь въ синодѣ, и, конечно, ты достигъ бы этого, если бы пошолъ въ священники; но ты избралъ другое поприще, на которомъ ты выше всякихъ похвалъ. Но подумай, Николай, вѣдь это движеніе національное, а церковь національное учрежденіе и всегда имѣла голосъ въ національныхъ дѣлахъ. Не бойся, мы не станемъ вмѣшиваться въ военныя дѣла, и ни одинъ изъ насъ не поведетъ атаки, или не возьмется руководить огнемъ противъ непріятеля. Тебѣ, конечно, извѣстно, что въ Англіи существуетъ двѣ палаты: въ одной сидятъ лорды, не имѣющіе иниціативы, но сдерживающіе другую палату, состоящую изъ представителей народа. Вы, военные начальники,-- избранники народа, а мы -- сдерживающее начало. Ты видишь, Николай, я иду на сдѣлку. Теперь не время толковать о главенствѣ церкви. Дайте намъ только голосъ въ вашихъ совѣтахъ, и намъ больше ничего не нужно. Если начальники военные и духовные будутъ дѣйствовать заодно, то Греція спасена!
-- Хорошо, если этотъ планъ предложенъ Петровіемъ, то я согласенъ,-- отвѣчалъ Николай.
Германъ не выказалъ своего торжества и поспѣшилъ перемѣнить разговоръ. Онъ сталъ говорить о скоромъ прибытіи въ Пелопонезъ князя Димитрія Ипсиланти, котораго гетерія, или клубъ патріотовъ сѣверной Греціи, назначила на мѣсто его неспособнаго измѣнника брата. До сихъ поръ этотъ клубъ дѣйствовалъ тайно, чрезъ немногихъ своихъ агентовъ въ родѣ Николая и Германа, но въ виду успѣха войны таиться было не къ чему, и члены клуба, обнаруживъ свою дѣятельность, стали открыто вести дѣло освобожденія Греціи. Но словамъ Германа, Петровій и Николай пользовались большимъ уваженіемъ клуба, и князь Димитрій былъ очень расположенъ къ нимъ. Онъ также заявилъ, что князь не хотѣлъ вмѣшиваться въ веденіе войны, находя, что греческіе военачальники были люди опытные и способные, а самъ намѣревался играть роль гетеріи, организовавшей войну, а также нашедшей для нея финансовыя средства.
-- Ни вполнѣ убѣжденъ,-- прибавилъ Германъ,-- что князь Ипсиланти одобритъ наше рѣшеніе образовать національный сенатъ, главою котораго онъ, безъ сомнѣнія, сдѣлается самъ.
VII.
Разговоръ между Николаемъ, Петровіемъ и Германомъ создалъ пелопонезскій сенатъ, и никогда не придумывали столь непрактичнаго орудія для управленія націей, какъ это злополучное учрежденіе. Съ самаго начала засѣдавшія въ немъ военныя и духовныя лица находились во враждѣ, и единственнымъ практическимъ результатомъ дѣятельности сената было возбужденіе проволочекъ и помѣхъ въ дѣлѣ осады Триполи. Сенатъ не только не примирилъ распрей въ арміи, но еще болѣе ихъ развилъ. Не разъ Петровій хотѣлъ отказаться отъ своего мѣста въ сенатѣ, но это значило бы окончательно передать власть въ руки духовенства. Что же касается до Николая и Германа, то между ними завязалась смертельная борьба, такъ какъ, по мнѣнію Николая, Германъ его обманулъ. Онъ увѣрялъ, что у него цѣни возвышенныя, альтруистическія, а въ сущности имъ руководило только личное самолюбіе. Когда онъ говорилъ Николаю и Петровію о своемъ стремленіи во славу Божію, то онъ былъ вполнѣ искрененъ, но мало-по-малу личные интересы стали въ немъ преобладать надъ идеальными цѣлями.
Николай много разсчитывалъ на пріѣздъ князя Ипсиланти, но ему и въ этомъ пришлось разочароваться. Армія встрѣтила князя съ восторгомъ, такъ какъ ей надоѣли постоянныя интриги. Петровій немедленно занялъ подчиненное положеніе, но князь объявилъ ему, что желаетъ оставить веденіе осады въ прежнихъ рукахъ. Германъ также привѣтствовалъ его очень радушно, въ надеждѣ завладѣть имъ и переманить его на сторону церкви.
Если бы князь Димитрій былъ человѣкъ сильной воли, то онъ могъ бы произвести общее примиреніе; но, по несчастью, онъ былъ совершенно неспособенъ для той роли, которая досталась ему. Онъ имѣлъ благія намѣренія и благородные принципы, но былъ слабъ и нерѣшителенъ. Онъ склонялся то въ пользу одной партіи, то въ пользу другой и дѣлалъ это самымъ неумѣлымъ образомъ, обнаруживая полное незнаніе людей и неувѣренность въ себѣ. Въ глазахъ солдатъ его слабохарактерность выражалась даже въ его наружности. Съ былъ ниже средняго роста, а манеры его отличались то застѣнчивостью, то дерзостью. Лице его было худощавое, испитое, а волоса его были сѣдые, хотя ему только что минуло тридцать два года. Отличаясь близорукостью, онъ постоянно моргалъ, какъ филинъ, по словамъ Митсоса, а голосъ его былъ рѣзкій, крикливый. Всѣ эти внѣшніе недостатки вполнѣ соотвѣтствовали его внутреннимъ слабостямъ. Онъ былъ прямой, благородный, храбрый человѣкъ, но на его мѣстѣ менѣе достойная личность принесла бы болѣе пользы, если бы отличалась силой характера. Въ эту критическую минуту отъ предводителя требовалось одно: рѣшительность, а ея-то у Ипсиланти и не было. Къ тому же онъ былъ болѣзненно-щекотливъ на счетъ своего достоинства, и смѣшно было слышать, какъ онъ кричалъ своимъ визгливымъ голосомъ, при своей тщедушной фигурѣ:
-- Я такъ хочу!!. Я такъ приказываю!..
Этой слабостью умѣло пользовался Германъ, занимавшій первое мѣсто послѣ него въ сенатѣ, и постоянно льстилъ ему, поэтому и князь соглашался съ нимъ во всемъ.