-- Наконецъ-то я вижу тебя, нѣтъ, я не вижу тебя вовсе,-- продолжала Зулейма счастливымъ, радостнымъ тономъ:-- какъ ты поживаешь?
-- Хорошо, все обстоитъ хорошо, еслибъ только мы видались съ тобою. Ну, да это придетъ скоро, видитъ Богъ, скоро.
Зулейма высунулась въ окно.
-- Не оставайся здѣсь, да и мнѣ нельзя оставаться. Это окно въ коридорѣ, и меня могутъ поймать. Уходи, дорогой, но, не правда ли, мы скоро, скоро увидимся, и тогда, можетъ быть, я сдѣлаю тебѣ подарокъ.
-- Подарокъ?-- повторилъ Митсосъ съ изумленіемъ, но потомъ понявъ, въ чемъ дѣло, онъ воскликнулъ:-- а, милая, милая!..
-- Да, мой Митсосъ,-- отвѣчала Зулейма:-- но возьми меня отсюда; этотъ городъ вскорѣ сдается.
-- Безъ сомнѣнія, но не забывай, когда наступитъ день твоего освобожденія, то выйди на встрѣчу къ грекамъ и скажи: я ваша соотечественница. Тогда ты избѣжишь всякой опасности.
-- Прощай, милый,-- промолвила молодая дѣвушка и исчезла въ темнотѣ.
Митсосъ былъ на седьмомъ небѣ и, сіяя радостью, вернулся въ лагерь. Только лежа въ постели, онъ вспомнилъ о бумагѣ, находившейся въ его карманѣ, зажегъ огонь и прочелъ при его мерцающемъ свѣтѣ слѣдующую записку, написанную погречески.
"Абдулъ Ахметъ обѣщаетъ заплатить Константину Парпиропуло 200 турецкихъ фунтовъ, подъ условіемъ, чтобы ему и его гарему была обезпечена безопасность отъ насилія. При окончаніи осады Триполи за доставленіе въ вѣрное убѣжище будетъ прибавлено, сверхъ того, по 10 фунтовъ съ человѣка.