На слѣдующій день Парпиропуло публично изгнали изъ лагеря, а потомъ Митсосъ посѣтилъ тайно Хоремиса и объяснилъ ему, что онъ хорошо сдѣлалъ, что выдалъ Парпиропуло, который пострадалъ и безъ его доноса.
Извѣстіе о капитуляціи Монемвазіи отличалось печальнымъ и радостнымъ, трагическимъ и комическимъ элементами. Князь Димитрій, повидимому, несмотря на резолюцію сената, подписалъ капитуляцію своимъ именемъ, а когда турки вышли изъ города, чтобъ сѣсть на суда, разгнѣванные майноты встрѣтили ихъ угрозами, считая необязательнымъ актъ о капитуляціи безъ подписи представителей сената. Произошла схватка, въ которой было убито пять турокъ, и ограблено нѣсколько домовъ. Монемвазія сдалась на просимыхъ неблаговидныхъ обстоятельствахъ. Армія и флотъ выразили подозрѣніе другъ къ кругу, а солдаты обвиняли офицеровъ въ корыстныхъ сношеніяхъ съ турками; наконецъ произошелъ споръ о томъ, кому поднять греческій флагъ съ сдавшемся городѣ. Въ одномъ только всѣ были согласны -- это въ презрѣніи къ князю Димитрію. Прежде всѣ знали его слабохарактерность и неспособность къ военному дѣлу, но теперь онъ покрылъ себя такимъ позоромъ своимъ недостойнымъ нарушеніемъ резолюціи сената, что съ этой минуты, практически говоря, была окончена его роль въ греческой революціи.
Конечно, капитуляція была дурно составлена, и турки ушли свободно, не заплативъ ни гроша. Еслибъ на такихъ условіяхъ же турки сдали остальныя крѣпости въ Мореѣ, то казна гетерія совершенно обѣднѣла бы. Такимъ образомъ, несмотря на все нравственное осужденіе, котораго заслуживаютъ послѣдодавшія затѣмъ сцены насилія и грабежа, но безъ добычи не могла продолжаться война, а жестокость грековъ въ минуту торжества объясняется, если не оправдывается, местью за вѣковое иго.
Майнотскій отрядъ продолжалъ занимать Монемвазію, Петровій попрежнему вербовалъ новобранцевъ для штурма Триполи, а князь Димитрій посвящалъ свое свободное время, котораго у него было 24 часа въ сутки, украшенію городскихъ стѣнъ красной тканью, какъ вдругъ получилось извѣстіе о паденіи Наварина, моренаго порта на западномъ берегу. Ипсиланти послалъ гуда статскаго грека, въ качествѣ представителя своего и сената. Этотъ недостойный патріотъ захватилъ съ собою шайку грабителей. Эта наваринская капитуляція навѣки омрачила грековъ пятномъ безчестія. Не успѣлъ гарнизонъ выйти изъ города, сложивъ оружіе, какъ представитель Пелопоннезскаго сената сжегъ трактатъ, подписанный имъ отъ имени сената, и подалъ сигналъ къ рѣзнѣ. Ни одинъ турокъ не остался въ живыхъ. Женщины были обнажены и, чтобъ скрыть свой позоръ, бросались въ море, гдѣ ихъ стрѣляли, какъ чаекъ; дѣтей вырывали изъ рукъ матерей и рубили на мелкія части; мужчинъ вѣшали на дверяхъ ихъ жилищъ и предавали мучительной пыткѣ. Одному мусульманину предложили выбрать смерть или обратитьси въ христіанство, и когда онъ выбралъ послѣднее, то его распяли. Въ продолженіе часа позорное преступленіе было доведено до конца, а затѣмъ два судна изъ Спеціи вышли въ море съ грузомъ всевозможной добычи.
IX.
Въ первыхъ дняхъ сентября майнотскій отрядъ съ Петровіемъ и княземъ вернулся въ окрестности Триполи. Ипсиланти теперь склонялся въ пользу духовной партіи, такъ какъ онъ считалъ поведеніе арміи личнымъ для себя оскорбленіемъ. Герману это было на руку, и онъ сталъ принимать мѣры, чтобъ вернуть князю ту власть, отъ которой онъ отказался по своей слабохарактерности, а вмѣстѣ съ тѣмъ дискредитировать важныхъ начальниковъ въ глазахъ солдатъ.
Клевета слѣдовала за клеветой, и тѣмъ легче было клеветать, что въ основѣ лежала истина. Еще другой греческій капитанъ былъ уличенъ въ корыстныхъ сношеніяхъ съ осажденными. Было также достовѣрно, что греки продавали осажденнымъ продовольствіе, и однажды ночью былъ захваченъ турокъ, который для спасенія своей жизни выдалъ тайну снабженія голодныхъ турокъ хлѣбомъ и мясомъ извнѣ. Вслѣдстіе этой поимки Петровій объявилъ, что если попадется еще кто нибудь, то онъ будетъ безжалостно разстрѣленъ, а ночью удвоено число часовыхъ. Благодаря ли этимъ мѣрамъ, ловкости негодяевъ или распространенности заговора, но измѣнники болѣе не оказывались, хотя доставка съѣстныхъ припасовъ въ городъ продолжалась попрежнему, и наконецъ Германъ всталъ въ сенатѣ и громогласно обвинилъ всѣхъ офицеровъ въ измѣнѣ.
-- Осада продолжается,-- сказалъ онъ:-- но что же сдѣлано для окончанія ея? Во имя патріотизма я отвѣчаю -- ничего. На чью пользу держатъ здѣсь людей, отнимая ихъ отъ работы, когда виноградъ зрѣетъ, а некому его собирать? Птицы клюютъ его, а работники пропадаютъ здѣсь въ собачьихъ конурахъ, на солнечномъ припекѣ или въ тяготахъ маршировки. Можетъ быть, это приноситъ пользу духовнымъ лицамъ? Нѣтъ, церкви пусты, и сборъ десятины отложенъ. Не князь ли Димитрій держитъ армію на этихъ высотахъ? Отвѣтить не трудно, кто велъ переговоры съ Абдуломъ Ахметомъ для охраненія его интересовъ? Одинъ изъ воеводъ. Кто на прошедшей недѣлѣ былъ пойманъ въ измѣнѣ? Другой воевода. Кто теперь продаетъ съѣстные припасы осажденнымъ? Воеводы. Значитъ кому приноситъ пользу эта осада, во время которой турки благоденствуютъ? Воеводамъ. И это называется осадой? Нѣтъ, это рынокъ Триполи, и торговцами являются воеводы. Особенно замѣчателенъ одинъ изъ нихъ. Онъ могъ бы покончить эту осаду шесть недѣль тому назадъ. Благородный князь на нашей сторонѣ, и я считаю долгомъ открыть ему глаза. Его же властью прикрываются только воеводы. Но цѣлый августъ князя здѣсь не было, и Николай Видалисъ господствовалъ неограниченно. Поэтому я спрашиваю его, если онъ честный человѣкъ, зачѣмъ онъ не попытался взять городъ.
Въ продолженіе этой рѣчи слышался нѣсколько разъ ропотъ въ средѣ военныхъ, но Николай, поднявъ руку, заставлялъ ихъ молчать. Онъ же самъ слушалъ съ улыбкой, а когда Германъ заговорилъ объ его честности, то онъ громко захохоталъ. Давно уже онъ упрекалъ себя въ томъ, что не такъ дѣйствовалъ, какъ бы слѣдовало, и теперь рѣшился на энергичный шагъ. Германъ говорилъ открыто, и онъ отвѣтитъ ему тѣмъ же. Онъ тихо всталъ, попросилъ слова у князя и произнесъ спокойнымъ тономъ:
-- Наконецъ-то архіепископъ заговорилъ прямо, и хотя я всегда дѣйствовалъ относительно его открыто, но онъ только впервые вышелъ на эту дорогу. Онъ увѣряетъ, что не взято никакихъ мѣръ для окончанія осады, но это,-- я смѣю сказать во всеуслышаніе,-- ложь. Нѣтъ, я попрошу тебя сѣсть,-- прибавилъ онъ, когда Германъ вскочилъ съ своего мѣста:-- я тебя слушалъ, а теперь я заставлю тебя выслушать меня. Повторяю то, что ты сказалъ объ осадѣ ложь и ложь преднамѣренную. Онъ самъ это знаетъ. Онъ былъ здѣсь въ августѣ и знаетъ, что я все время былъ занятъ обученіемъ людей, и если бы онъ имѣлъ хотя малѣйшее понятіе о военномъ дѣлѣ, то понялъ бы, что, благодаря этому обученію, они стали теперь прекрасными солдатами. Онъ говорилъ намъ, что не на свою пользу люди остаются здѣсь; отчасти это правда, но не вполнѣ, такъ какъ въ ахъ интересахъ, чтобы Греція освободилась, а, оставаясь здѣсь, они служатъ освобожденію родины. Значитъ ихъ высшій интересъ, болѣе того ихъ долгъ -- оставаться. Далѣе Германъ говорилъ, что не въ интересахъ духовныхъ лицъ пребываніе въ лагерѣ. Такъ зачѣмъ они остаются и сѣютъ раздоръ между нами? Именемъ Бога заклинаю ихъ удалиться. Пусть они идутъ и собираютъ столь дорогую имъ десятину. Никто не удержитъ ихъ. Но они остаются; значить, въ этомъ ихъ интересъ. Не думаютъ ли они взять значительную долю ожидаемой добычи? Не явился ли сюда ихъ глаза, самъ архіепископъ, для того, чтобы потребовать половину добычи церкви, предоставивъ другую половину національной казнѣ, а бойцамъ за родину ничего? Да, онъ самъ предложилъ мнѣ и Петровію такъ поступить, и для этой цѣли онъ и всѣ духовныя лица ждутъ здѣсь минуты раздѣла добычи, надѣясь если не на половину, то на значительную ея часть.