-- Я вижу, поправка крыши идетъ хорошо. Мы встрѣтили по дорогѣ нѣсколько нагруженныхъ муловъ. Николай хотѣлъ лично убѣдиться въ томъ, что тутъ дѣлается. Онъ нашъ... ну, какъ это сказать?-- распорядитель, а мы работники. Онъ намъ скажетъ, къ какому времени кончить дѣло. Ну, теперь пойдемъ въ церковь и поблагодаримъ св. Луку, основателя вашей обители, и пресвятую Богородицу за наше благополучное прибытіе. Таковъ долгъ всѣхъ истинныхъ слугъ Божіихъ.
Настоятель пошелъ впередъ и, отворивъ тяжелую бронзовую дверь въ церковь, пропустилъ Германа. Архіепископъ пошолъ къ алтарю и опустился на колѣни передъ образомъ Богородицы, написаннымъ, по преданію, евангелистомъ Лукой, и произнесъ благодарственную молитву за себя и Николая. Затѣмъ они вернулись въ келью настоятеля и вторично пошли въ церковь.
На этотъ разъ настоятель заперъ за собою дверь, такъ какъ еще не многимъ изъ братьевъ была извѣстна тайна склепа. Онъ зажегъ фонарь, потому что въ церкви было темно, и только кое-гдѣ мерцали лампады. Пройдя въ восточный уголъ церкви, онъ вошолъ въ алтарь и, вынувъ изъ-подъ престола ломъ, приподнялъ четыреугольную плиту, подъ которой было отверстіе достаточно большое, чтобы пролѣзъ одинъ человѣкъ. Деревянныя ступени вели внизъ, и они опустились по нимъ одинъ за другимъ. Склепъ имѣлъ въ длину сорокъ футовъ, а въ ширину двадцать, и при свѣтѣ фонаря всѣ стѣны блестѣли отраженіемъ стали. Со времени послѣдняго посѣщенія Германа, число ружей, развѣшанныхъ по стѣнамъ, значительно увеличилось, и Николаю показалось съ перваго взгляда, что тамъ ихъ было не менѣе тысячи пятисотъ. Его глаза засверкали, и онъ живо сталъ обходить всѣ стѣны, высоко поднимая фонарь.
-- Ну, вы собрали достаточно,-- сказалъ онъ:-- только теперь этотъ тростникъ станетъ требовать пищи, и надо смолоть большое количество чернаго зерна.
-- Уже?-- спросилъ настоятель.
-- Уже. Теперь августъ, а весной настанетъ жатва, жатва кровавая. Гдѣ ты помѣстишь пищу для этихъ голодныхъ глотокъ?
-- Тугъ мѣста довольно, но не слѣдуетъ здѣсь сохранять черное зерно. Сюда нельзя ходить иначе, какъ съ фонаремъ, а, Боже избави, можетъ случиться бѣда. Мы лучше пойдемъ, Николай, завтра утромъ и осмотримъ всю обитель. Ну, а теперь-то ты доволенъ?
-- Мнѣ всегда мало! Если бы всѣ ангелы небесные спустились на землю съ огненными слезами, то и ихъ мнѣ показалось бы мало. Но полно говорить о пустякахъ. Сколько ты можешь поднять людей?
-- Пятьсотъ въ одну минуту и двѣ тысячи въ то время, какое понадобится, чтобы достигнуть отсюда Калавриты.
-- Вотъ это хорошо! Ну, слушай меня. Мы, можетъ быть, не увидимся до славной минуты. Черезъ четыре мѣсяца, но дня назначить нельзя, начнется славное дѣло, и ты будь готовъ. Слушайся во всемъ архіепископа, какъ меня самаго. Мы съ нимъ дѣйствуемъ заодно. Главное, смотри, отецъ-настоятель, за тѣмъ, чтобы въ этотъ славный день никто не думалъ о самомъ себѣ. Кому бы ни досталась честь и слава, все равно -- только бы Греція была свободна! Если ты, напримѣръ, отецъ-настоятель, желаешь почестей и богатствъ, то я тебѣ уступлю все, что можетъ прійтись на мою долю. Прости, что я такъ говорю, но наше дѣло можетъ пострадать только отъ личнаго самолюбія, и я этого боюсь болѣе десяти султановъ. Я объ этомъ твержу всѣмъ и напоминаю себѣ ежедневно. Мнѣ поручено вести дѣло въ Мореѣ, и я отдалъ этому святому дѣлу свою жизнь и все, что имѣю. Вмѣстѣ со мной работаютъ архіепископъ, Петросъ Мавромихади изъ Майны и другіе. Я даю клятву, что съ Божьею помощью честно исполню свой долгъ и не буду добиваться ничего для себя. Мы сообща будемъ рѣшать планъ дѣйствій, но когда настанетъ время его исполнить, то если одинъ голосъ возвысится противъ меня, то я откажусь отъ предводительства и займу мѣсто простого солдата. Повторяю, пока борьба не началась, будемъ разсуждать и сбираться, но какъ только грянетъ громъ, то всѣ должны повиноваться одному. Нашъ успѣхъ зависитъ отъ быстроты и единства, а этого нельзя добиться безъ должнаго повиновенія.