Митсосъ остановился, соскочилъ съ мула и бросился на землю, полежалъ минуты двѣ, потомъ онъ всталъ, выпилъ изъ фляжки глотокъ вина и началъ къ удивленію Яни бранить Кринаса всѣми ругательными словами, которыми такъ богатъ греческій языкъ.
-- А ты слышалъ, какъ голова проклятаго Кринаса щелкнула словно орѣхъ,-- продолжалъ Митсосъ:-- онъ думалъ разбогатѣть, благодаря своему пороху, а самъ сдѣлался его жертвой. Нѣтъ, Яни, это такъ смѣшно, что я буду смѣяться, до страшнаго суда.
И онъ истерически захохоталъ.
Яни никогда не видалъ припадка истерики, но онъ понялъ, что это вредно для здоровья, и надо тотчасъ его прекратить.
-- Митсосъ,-- воскликнулъ онъ гнѣвно:-- не будь дуракомъ. Перестань смѣяться, сейчасъ перестань.
Митсосъ взглянулъ на него, какъ ребенокъ, котораго бранятъ старшіе, и внезапно прекратилъ свой хохотъ. Нѣсколько минутъ онъ стоялъ молча и нагнувшись рвалъ траву.
-- А славный это день,-- промолвилъ онъ наконецъ:-- подобныя приключенія опьяняютъ меня, какъ вино. Но теперь мнѣ легче. Хорошо поругаться и похохотать. Но отчего я смѣялся? Дядя Николай говорилъ не разъ, что иногда люди сходятъ съ ума послѣ перваго убійства, а я смѣюсь, ха, ха, ха!
И онъ снова захохоталъ.
-- Нѣтъ, не надо, Митсосъ,-- воскликнулъ Яни, боясь, не сошелъ ли онъ дѣйствительно съ ума:-- ради Бога перестань. Твой смѣхъ такой страшный.
Митсосъ сдѣлалъ усиліе надъ собой и пересталъ смѣяться.