Однажды вечеромъ, когда Окаринъ трудился надъ рисункомъ одной изъ костей Додо, въ его комнату стремительно вбѣжала Олеся и, прежде чѣмъ, Левъ Игнатьевичъ успѣлъ опомниться, бросилась передъ нимъ на колѣни... Слезы ручьемъ струились по ея лицу, и она, захлебываясь отъ рыданій, только повторяла:
-- Нѣтъ, я не могу!.. Не могу!.. Не могу больше!..
Левъ Игнатьевичъ совершенно растерялся... Насилу онъ усадилъ Олесю, началъ отпаивать ее водой, давалъ нюхать нашатырный спиртъ и, наконецъ, сталъ ласково гладить ея волосы. Послѣднее средство помогло болѣе всего... Олеся относительно успокоилась" хотя не переставала всхлипывать...
-- Олеся!.. Дорогая!.. Въ чемъ-же дѣло?.. Объясни, ради Бога!..
-- Я... Я... Обманывала тебя, Лева!..
-- Какъ это, обманывала меня?..
-- Да... Да!.. Я скверная!.. Я гадкая!.. Меня убить мало!..
И новый приступъ рыданій...
-- Богъ съ тобой, Олеся... Чѣмъ ты могла меня обмануть!..
-- Да!.. Да!.. Додо... вовсе не Додо!..