Это была огромная комната, казавшаяся и темной и освещенной. В то время, как ее правая сторона, где находилась Антинея, сверкала ровным и ярко очерченным абажурами светом, левая оставалась во мраке.
Те, кому приходилось бывать в жилищах Туниса, знают, что такое гиньоль, -- нечто вроде квадратной ниши в стене, в четырех футах от земли, со входом, который плотно закрывается ковром. Туда взбираются по небольшой деревянной лестнице. Такой гиньоль я инстинктивно угадал налево от себя и осторожно в него проник. Мое сердце громко билось в темноте. И все же я оставался спокойным, совершенно спокойным.
Из этого убежища я мог все видеть и слышать. Я находился в комнате Антинеи. Ничем особенным, кроме громадного роскошного ковра, она не отличалась. Потолок ее тонул во тьме, но несколько разноцветных фонарей бросали мягкий рассеянный свет на блестящие ткани и меха.
Антинея курила, лежа на львиной шкуре. Возле нее стоял маленький серебряный поднос, а на нем -- большая чаша. Царь Хирам, свернувшись у ее ног, жадно лизал их своим языком.
Белый туарег, приложив одну руку к сердцу, а другую ко лбу, стоял, словно вкопанный, в почтительном ожидании.
Резким голосом и не глядя на него, Антинея произнесла:
-- Почему вы впустили гепарда? Ведь я сказала, что хочу быть одна.
-- Он насильно проскочил мимо нас, госпожа, -- ответил виноватым тоном белый туарег.
-- Значит, двери не были на запоре?
Туарег молчал.